Milk

      Я всегда был маленьким для своего возраста.       Ну, не маленьким в прямом смысле этого слова – у меня был идеальный средний рост, которого я достиг во время переходного возраста – просто я был худеньким и всегда заботился о своем здоровье, что заставляло людей всегда переживать за меня даже, несмотря на то, что переживать было не из-за чего. Я никогда не любил сладости, и когда одни дети пили содовую и ели шоколадные батончики и мороженое, я пил воду и ел фрукты и овощи. В этом доме всегда были фрукты и овощи.       Кристофер всегда говорил, что я такой худой потому, что не пил достаточно молока в детстве. Может он и был прав, ведь молоко никогда не стояло для меня на первом месте. Меня вполне устраивали сыры и йогурты, но выпить стакан молока с чем-то или просто так было редкостью. Думаю, Кристофер полагал, что меня еще не поздно вырастить, он говорил, что сделает меня сильным, и покупал молоко в стеклянных бутылках с фермы, которая находилась в самом низу улицы. Когда было очень жарко, я чувствовал запах коров и навоза прямо в своей спальне в подвале. Я любил этот запах, но представить себя, работающим на этой ферме не мог, потому что одна только мысль об этой грязной, потной работе, приводила меня в ужас. Однако запах, это было другое, он был таким успокаивающим, и молоко было хорошим тоже.       К счастью, Кристофер любил питаться правильно: он часто делал салаты, и у нас почти не было вредной пищи в доме. Помню, у нас даже заправки-то для салата не было, но я довольно быстро привык к горькому вкусу свежих овощей. Когда я рос, я ел всю эту вредную пищу, помню картошку фри и куриные крылышки, и пиццу. Кристофер не разрешал мне есть такое, но я знал, что это всего лишь забота. Конечно, я все-таки скучал по пицце, но это было Раньше.       Иногда, когда я не мог уснуть или не знал что поделать, я претворялся, что могу летать. Кристофер говорил, что мне не должно быть скучно, что мне дарована жизнь, и я должен принять это как должное. Так что вместо того чтобы скучать, я летал. Я летал во все места, в которые Кристофер водил меня: ферма в самом низу улицы, заправка, круглосуточный магазин в городе, автомобильный кинотеатр, в который он брал меня, когда я был хорошим. Дорога была длинной и темной, но мне нравились фильмы. У Кристофера телевизора не было, так что я старался быть максимально хорошим в летнее время, чтобы он брал меня с собой.       Помню, когда все изменилось. Я как обычно проснулся в 7:00, сходил в туалет, снял пижаму, аккуратно сложил ее и убрал в шкаф. Затем надел голубую рубашку, потому что сегодня был вторник, и мягкие серые штаны (Кристофер всегда называл их «мягкие штаны» вместо просто штанов). У меня была одна пара серых и одна пара черных штанов.       Я заправил постель и сел на край кровати, дожидаясь, пока Кристофер придет за мной. Рядом с воротником старой голубой рубашки, которую я надевал ни один вторник, была дырочка, и я игрался с ней, пока ждал, стараясь не сделать ее еще больше, но радуясь, что у меня было чем занять руки. Кристофер ненавидел, когда я ерзал. Я думал, купит ли Кристофер мне новую голубую рубашку или сначала даст пожить этой еще немного.       В 7:32 я понял, что что-то пошло не так. Кристофер всегда приходил забрать меня на завтрак точно в 7:30. Вторник означал половинку грейпфрута, один кусочек тоста с арахисовым маслом и стакан молока. Мой живот заурчал от одной мысли об этом, я любил вторники больше всего, потому что мне нравилось ощущать, как молоко смывает вязкое масло с языка. Арахисовое масло было пряником, тост обычно кнутом. В 7:39 я начал потеть. Глаза дернулись к маленькому окошку, расположенному слишком высоко на стене, так, что я мог видеть кусочек неба сквозь длинную траву, закрывавшую большую часть вида. На улице было достаточно хорошо, может быть Кристофер был там.       Я тихо сидел на своем месте в ожидании. В следующий раз, когда я посмотрел на часы, на них было 8:30, и я уже знал, что он не позовет меня к завтраку. Я пытался понять, был ли это своеобразный тест. Кристофер не тестировал меня уже давно, но я знал, что могу пройти и этот. Я был хорошим учеником и хорошим мальчиком, я мог делать правильные вещи, так что я ждал.       Обед начинался в 12:15. Как пришел, он так и ушел. Я воображал, что Кристофер приготовил бы на обед, может быть сельдерей и морковные палочки со сливочным сыром? Может быть, куриный салат с половинкой бублика? Большой стакан молока. Я предполагал, позволил бы Кристофер положить маринованные огурчики мне в куриный салат, потому что так я больше всего любил, но сначала мне следовало доказать, что я хороший.       После обеда я должен убирать дом: помыть посуду, везде пропылесосить и мыть полы было моей работой, поскольку Кристофер разрешал мне оставаться у него бесплатно. Даже несмотря на то, что я не чувствовал себя хорошо из-за ноющего живота и болей от голода, мои руки чесались убрать что-то.       В 6:45 начинался ужин. Кристофер приходил с работы в 6:00 и сразу же принимался за готовку, я же обычно ждал его прихода в своей комнате. Но я не слышал двери, или его суетливости на кухне, я лишь сидел на одном месте и ждал. Мой мочевой пузырь сходил с ума, но я боялся покидать свое место в надежде на то, что Кристофер спустится ко мне. Я уже давно выучил, что будет, если я не окажусь на месте, когда он спустится за мной.       В 7:12 я больше не мог ждать. Мои глаза слезились, хотя я ничего не пил целый день, а пересохшее горло просто горело. Я в последний раз взглянул на закрытую дверь на верху, а затем метнулся в туалет. Я даже не закрыл крышку унитаза, быстро доделав свое дело, помыв руки и смея прополоскать горло, чтобы уменьшить боль в горле. Вода была прохладной, что заставило меня почувствовать себя немного лучше даже, несмотря на то, что я все еще был голоден. Я вытер руки и поспешил вернуться обратно на свое место.       До 9:45, времени, в которое я должен был ложиться спать, я оставался в шаге от кровати. Мыслей о том, что Кристофер придет забрать меня, уже не было, однако я волновался, будет ли он рассержен, если я не буду ждать его, когда он спустится за мной. Будет ли он еще рассерженней, если я буду бодрствовать или не буду ждать его, когда придет время, ложиться спать? Я не был точно уверен. Я никогда не делал подобного раньше, поэтому мне нужно было выбрать что-то одно и узнать, что будет дальше самому. Так что я встал на своих дрожащих ногах, снял мягкие серые штаны и голубую рубашку и положил их в плетеную корзину рядом с лестницей. Затем вытащил пижаму из шкафа, надел ее и отправился чистить зубы. От голода скручивало желудок, так что я пил и пил воду из-под крана, пока мой мозг не решил, что живот уже полон. В конце концов, я забрался на кровать и накрылся одеялом до самого подбородка так, чтобы с другой стороны торчали ноги – я ненавидел, когда мои ноги были под одеялом.       Уснуть было тяжело. Смесь незнания того, почему Кристофер не пришел, и голод не позволяли сну забрать меня в свои объятия, так что я был жутко уставшим следующим утром, когда мне вновь нужно было вставать в 7:00. Я сходил в туалет и попил из раковины, затем надел свои черные мягкие штаны и красную рубашку, потому что была среда. Кристофер снова не приходил весь день. Я дважды использовал туалет и пил из раковины, но все-таки был слаб из-за голода и усталости. Хотелось есть. Той ночью мне снилась большая стеклянная бутылка холодного молока, успокаивающего мое горло и живот.       В четверг я проснулся в 7:00, сходил в туалет и переоделся в свои мягкие серые штаны и зеленую рубашку для четверга. Я был расстроен, найдя на ней маленькую дырочку, потому что она была намного заметней, чем та, что была на голубой, а это Кристоферу уж точно не понравится. Теперь он, скорее всего, заменит ее, но я представлял, что он позволит оставить ее себе, вместо того, чтобы просто выкинуть. Зеленая рубашка была моей любимой: мягкая и выцветшая от множества стирок, широкая и немного не по размеру в плечах с длинными рукавами, полностью закрывающими мои руки. Я надеялся, что если пройду тест, зеленая рубашка станет моей наградой. Зеленая рубашка и большой стакан молока.       В 4:00 я знал, что он придет. Голодный и измотанный я нуждался в еде, поэтому и обнаружил себя на самой верхушке лестницы перед белой дверью, которая, казалось, была так далеко и одновременно так близко. Взобраться вверх по лестнице было легко, даже, несмотря на то, что мне пришлось использовать для этого перила, но последний раз, когда я забирался сюда без разрешения Кристофера…       Но я был голоден, я не знал, что делать. Я знал правила, но я также знал и то, что мне нужна еда, чтобы выжить. Так что я забирался все выше.       Дверная ручка была прохладной в моей руке, и я около минуты просто держал ее, чувствуя гладкий метал. У меня все еще была возможность вернуться на свое место – за дверью не было ни звука, его не было там днями. Мой желудок заурчал. Я повернул ручку. Как обычно, коридор был погружен в темноту. Кристофер любил, когда в доме не было теней, он говорил, что то, что происходит за стенами этого дома, только наше дело, а поскольку я сам никогда не выходил на улицу, мне не нужно было беспокоиться о том, что происходит снаружи. Я решил позвать Кристофера, но, передумав, пополз на кухню.       В фруктовой тарелке лежало два перезрелых банана, я схватил один и начал есть его, как голодающий, кем, полагаю, я и являлся. Другой банан тоже хотелось съесть, но я знал, что один нужно оставить Кристоферу, так что я оставил его лежать там. Я выбросил шкурку в компостный ящик в холодильнике и заметил бутылку молока. Оставалось совсем немного на донышке, но и этого было достаточно, чтобы мой рот наполнился слюной. Неосознанно я схватил бутылку и открутил крышку, морщась от запаха: оно было определенно прокисшим.       Все во мне упало в разочаровании. Я хотел молока. Вылив старое и тщательно вымыв бутылку, потому что фермер в самом низу улицы любил использовать бутылки заново, я поставил ее сушиться.       Я не знал, что делать. Я не был в своей комнате, я был в кухне сам по себе, что было совершенно неприемлимо, да еще и хотел пить. Я хотел молока. Выглянув из окна над раковиной, я мог видеть ферму, перед которой простиралось поле. Грузовика фермера на стоянке не было, значит, мужчины не было и дома. В любом случае, не думаю, что он дал бы мне молоко, приди я без Кристофера.       Все, о чем я мог думать, было молоко. Я не знал, где был Кристофер, и мне нельзя было находиться нигде, кроме подвала, но я не хотел возвращаться на свое место. Я уже нарушал правила, так может быть, еще немного нарушений хуже ситуацию не сделает? Я знал, что Кристофер хранил деньги в коробке из-под печенья рядом с хлебницей. Сколько может стоить молоко в круглосуточном магазине? Не больше пары долларов, скорее всего, так что я взял два и положил их в кармах своих мягких штанов.       У меня была всего одна пара обуви, и я, вообще, не часто надевал ее. Сколько себя помню, у меня была только одна. Их было легко надевать, а сверху была резиночка; не то чтобы они были очень удобными, поскольку я в принципе ненавидел покрывать свои ноги чем-то, но я же знал, что мне нельзя выходить без обуви. Мне вообще нельзя было выходить на улицу, но не без обуви уж точно. В конце концов, я надел шапку. Кристофер всегда должен был убедиться, что меня никто не видит без шапки (мягкой серой бини, прямо как мои мягкие серые штаны). Волосы прижались к шее, заставляя меня вздрогнуть, они снова отросли, почти достигая плеч. Я надеялся, что в скором времени Кристофер их обрежет.       Оказаться снаружи было почти ошеломляюще. Я стоял на одном только крыльце в течение десяти секунд, но мне уже хотелось развернуться и убежать обратно на свое место. Я был слишком незащищен. Кристофер не любил, когда меня видели. Сердце билось в груди, а живот урчал. Я осторожно спустился на тротуар и пошел по дороге с опущенной головой пока не дошел до светофора. Можно по пальцам пересчитать, когда Кристофер брал меня в круглосуточный магазин, но я достаточно хорошо помнил, где он находится, чтобы дойти туда самому. Я просто схожу туда, куплю молоко и вернусь на свое место. Может быть, Кристофер даже и не заметит, что меня не было, хотя как я объясню ему пропажу денег, если он вдруг осознает это.       Около пятнадцати минут я шел до магазина, и к моменту прибытия я был запыхавшимся и весь трясся. Банан, конечно, помог, но я все еще был голоден. В какой-то степени, мне даже хотелось съесть тот банан или взять еще один доллар, чтобы купить себе снэк к молоку.       Когда я открыл дверь, зазвенел маленький колокольчик, и женщина за прилавком обратила свое внимание на меня. Я не стал встречаться с ней глазами, Кристофер не любил, когда люди смотрят на меня. С опущенной головой я двигался вдоль полок к холодильникам у дальней стены и, найдя ряд с белыми бутылочками, я осторожно открыл один. Я взял пластиковую бутылку и принес ее к кассе.       У девушки были красивые светлые волосы. Я много девушек больше не видел. Она была старше, чем я, может быть возраста Кристофера, и у ее рта и глаз были морщинки. Я подумал, что, возможно, это из-за того, что она часто улыбалась, но в тот момент она не улыбалась. Она глядела на меня. Я достал смятые купюры из кармана и дрожащими руками положил их рядом с бутылкой на прилавок. Она не сделала и шагу, чтобы взять деньги или просканировать бутылку. – Я знаю тебя, – сказала она. Я посмотрел в ее карие, как у меня, глаза. Я никогда не видел ее раньше. Она начала кивать. – Да, я знаю тебя. Где же я тебя видела? – Я…эм-м-м, – сказал я. Кристофер говорил, что я могу разговаривать только тогда, когда спрашивают, но никогда с незнакомцами. В тот момент я не знал, какому правилу лучше следовать. – Ты ребенок. Ты тот ребенок! – воскликнула она, немного повернувшись и указывая пальцем на белый плакат за ней. Стена была покрыта плакатами, большинство из них кричали: «Пропал!», – с прикрепленной фотографией и небольшим текстом снизу. Она указала на один из них: на серой фотографии был худой мальчик с короткими волосами и большой белозубой улыбкой.       Мое сердце забилось чаще, я узнал его, он был До. До Кристофера. Я не должен был…не должно было быть До. Она все еще говорила, отдирая бумагу со стены. Она положила плакат на прилавок, сравнивая наши лица, в руках у нее был телефон. Когда она успела достать его?       Было слишком жарко. Руки дрожали, а желудок болел. Подвинул деньги ближе к девушке и схватил молоко, почти роняя его, но прижимая к груди и пятясь назад. Снова зазвенел колокольчик, и я увидел мужчину в проходе, который мешал мне уйти. Было слишком жарко. Я вернулся к холодильникам и прижался спиной к одной из стеклянных дверей, чувствуя прохладу сквозь зеленую рубашку. Я скатился вниз и прижался к самому углу. Снаружи мигали голубые огни. Я пил свое молоко.