Диагноз: Шистад

Зажигалки в воздух, мы с тобою в танце. Мы не влюблены, мы любим притворяться. Знаешь, сколько их было, не загибая пальцы? Тебе ничего не сможет помешать со мной остаться.

***

— Сукин сын! — сердитое, ядовитое, огненное вылетает сквозь плотно сжатые зубы очередной (он опять не спросил, кого вчера любил), ударяется о стены, оставив адресата равнодушным. Даже не по касательной, даже ни царапины. А он бы и рад получить хоть что-то от брошенного крепкого словца, но не получается растормошить водную гладь внутри. (Больной мазохист, давно не получающий своей дозы). Это скрюченное, едва дышащее «сукин сын» — невероятно привычное. Простое и обыденное. Знакомое, как отражение в зеркале. Как голос внутри черепушки. Как мысли, рождённые в воспалённом сознании. Как что-то родное, что-то, что сродни собственной коже. Сколько раз Кристофер Шистад слышал эту фразу? Сколько раз вдыхал её терпкий аромат? Сколько раз забывал? Забивал? Не считал. Как и не запоминал голоса и интонации, высокие ноты и недопетые мелодии, не старался разглядеть искажённые в гримасе лица и эту тошнотворно размазанную тушь по щекам, чёрные кляксы на скулах и гадко слипшиеся ресницы. Попробовать услышать обвинения, слезливые исповеди, хрипящие проклятия. Попытаться хотя бы единожды увернуться от звонкой, завершающей пощёчины. Нет, ему это не нужно. Зачем? Это лавирующее на кончике языка «сукин сын» — его состоявшееся второе «я». Которое он несомненно оправдает. Сегодня, завтра и каждую ночь на этих беспонтовых вечеринках. Это «я» стоит на одной ступени с пачкой любимых сигарет, отцовским бренди и драками, где он прикрывает спину Магнуссона. Всё по накатанной. Всё по плану. Всё в лучших традициях Кристофера Шистада. Ничего нового: он по привычке облизывает губы, привлекая влажным блеском липкие взгляды, по привычке закусывает нижнюю и не спеша вздёргивает слишком идеальную бровь. На лице играет азартная ухмылка, полуопущенные веки не мешают искать себе жертву, напускной пофигизм и ленивая поза на кожаном диванчике. Сегодня он, как всегда, по привычке трахнет ту, имя которой, конечно же, спутает с предыдущей. Да, именно трахнет, без чувств и обязательств, с дерзким хлюпающим звуком, до красноты кожи, с отпечатками пальцев на чужом теле, а наутро снова вернётся к старту. «Сукин сын» — впору вписать в паспорт, говорить вместо «здравствуй, я — Крис», впрочем, вряд ли об этом кто-то да не знает. Об этом знала Ибен, прощая его за измены, измены, которые он сам не сосчитает, измены на каком-то ментальном уровне, измены в мыслях, измены в деле, измены во всём, где можно изменять. Он не изменял только своему бесцветно пластмассовому «прости, я исправлюсь». Об этом определённо знала Эва, сдирающая с его бёдер ремень в своём пьяном дурмане, в своём угаре, просящая быстрее и жёстче, так, как она никогда не позволит на трезвую голову. Об этом знала добрая половина школы Ниссена, вознося его на пьедестал «плохого мальчика». «Сукин сын» — он кто угодно, для кого угодно, как удобно. Стоит пожелать — и он преображается в роли. Вчера был романтиком, раздавая утешительные советы с до-хе-ра-понимающим фейсом, месяц назад — клоуном для толпы зевак ломающий мимику в широкой улыбке, сегодня плохиш-Пенетратор с вздёрнутым кверху подбородком и дурным блеском в глазах. Каким он будет завтра? Таким, каким его захотят видеть, без выворотов внутренностей, без искренности, защищённым. Кем угодно, только не самим собой. Это дерьмо никому не нужно. Даже ему. Особенно ему. — Шистад, — в его фамилии слишком много иронии. В её исполнении — как ругательство. Единственная, кто так делает, одна, которую он бы скорее придушил, нежели трахнул. Или трахнул бы, придушив. Да, он бы отдал пол своего состояния, чтобы накрутить её тёмные волосы на свой счёсанный кулак. Чтобы нагнуть её спиной к себе лбом в подушку, поставить на грёбанные четвереньки с оттопыренной задницей, как суку, суку, которая будет скулить. Скулить под ним. Чёрта с два Кристина Шот об этом не знает. Знает, стерва, знает и умело играет на этом. И на том, что Кристофер Шистад не нарушает клятв. Она высокомерно улыбается, закинув стройные ноги на стеклянный столик, носком грубых ботинок невзначай опрокинув его недопитое пиво прямо на его непомерное эго. Кристина Шот — для всех принципиально Тина, чтобы даже их имена не сходились. Сколько он её знает? Лет пятнадцать? Семнадцать? Всю свою осознанную жизнь? Эта заноза в его филейной части слишком свербит, чтобы он её так просто игнорировал. — Тварь, — благо пива было мало. «Тварь» вместо приветствия. «Тварь» — потому что настоящие мужчины — женщин не бьют. «Тварь» — потому что не хочется падать в её понимании ниже. Ниже, блять, уже некуда. — Крис-то-фер, — смеётся она так же отвратно, как и поёт. И он пытается не морщиться под пристальным взглядом её дьявольских карих. Ему иногда кажется, что её радужка красная, как раскалённая лава, лава, которая его постоянно обжигает, но не сжигает. Не дарует вожделенной свободы. «Свобода» — Шистад готов поперхнуться этим словом. Удавиться. Насмерть. Он так долго выискивал её в беспорядочных связях, на бесчисленных вечеринках и в хмельных снах несбыточных. Он кропотливо искал то, что своими же руками подарил. А подарки не возвращаются. От врагов подавно. — Армия? — Шот скалится, демонстрирует острые, безупречно белые клыки, он бы сравнил её с шакальём, никчемным и трусливым, но Крис никогда не обманывает сам себя, прекрасно осознавая, что этой особе несвойственна подобная характеристика. Стерва, знойная сука, дерзкая тварь, его собственный крышесносный аппарат, нервоуничтожитель, но не подлая — исключено. — Серьёзно? — и снова приступ удушливого смеха. Совсем не такого, как тот, который он слышит в ответ на свои шутки. Совсем не тот, которым его награждают другие. Шотовский смех скребёт его грудь когтями изнутри, как не скребёт любое другое отравляющее «сукин сын». — Мать? — он знает, что да. Он знает и всё равно спрашивает, просто хочет услышать констатацию факта. Чтобы до режущей боли. Факт: его дом на обед пах кокосовым молоком, его дом на обед пах Кристиной Шот. Он ненавидит этот аромат. Она любит знать это. Девчонка самодовольно усмехается, предпочитая молча согласиться. Шистад норовит вырвать себе глаза и сожрать их, лишь бы не лицезреть этого. Ни её родинок на скулах. Ни её густых коротких ресничек. Ни её потресканных бледных губ, которые всегда в кровь, в которые он постоянно зубами. Ни её честно безразличных карих.  Господи. В нём слишком мало алкоголя, чтобы разговаривать с ней на равных, в нём слишком мало терпения, чтобы перекинуться парой фраз и оставить её в живых. В нём слишком мало сил, чтобы оставаться рядом и не раздевать её. «Сукин сын» — то, что спасло его от сокрушительного проигрыша в дуэли с этой «сукиной дочерью». Тина-Тина ранила, но не убила. Достала, он чувствовал, как она достала своей маленькой ладонью до его треклятого сердца, но не успела сжать пальцы. Он не допустил. Он вывернул её кисть и сломал фаланги. Осознанно. Слыша её крик и оставаясь к нему глухим. Шистад не влюбляется и не заводит отношений — константа. Не нуждается в бренных отношениях. Он, чёрт его бери, не грезит чёрным кофе в постель и о совместном утре с кем-либо, кроме холодной минералки на прикроватной тумбочке часов эдак в десять. Его мутит от громкого «любимая» и ведёт от сладких прогулок в парке за руки. Он не выкупает смысла в постоянных разговорах «по душам» и этих сопливых речах друг другу в уши. В обширном словарном запасе нет вездесущего «единственная», а ласкательные обращения он разбавляет фальшью и профессиональной актёрской игрой. «Любовь», «чувства», «вечность» — Кристофер рождён не для этого. Он знает это. Она знает это. Все знают это. А всё, что было до, остаётся в прошлом, всё, что до — не он, всё, что до — исключено. Он предпочитает верить в это. Она предпочитает не переубеждать его. Но. «До» была Кристина Шот. И от этого не так просто отречься. Она злоебучим шрамом вдоль виска напоминающая о себе каждый сучий раз, когда указательный находит тонкий рубец. С копной угольно-чёрных волос, тёмно-карими глазами и своей нежно-женственной фигуркой. Манящая. Грациозная. Совершенно противоречивая. Смуглая, выразительная, маленькая девочка, не дотягивающая лбом до его переносицы. Дотягивающаяся крепким кулачком до его лица. И он готов поклясться, что проклят за каждое касание к ней. За каждое слово и за взгляд. За каждое мгновение за закрытыми веками, где сознание услужливо рисует их совместные ночёвки. Он горазд купить себе психотропных пилюль, вдруг крыша съехала, но снова возвращается в утро без её участия. Без того, что его мягкая постель скомкана под нею, а сама она скомкана под ним. Как всегда, между рёбер своим сопением. Каким-то магически уникальным, ибо в такт с его тупым сердцебиением. Без того, как он наблюдает за ней. Без того, что запоминает каждую мелочь. Заранее зная свою блядскую натуру. Заранее зная, что бездарно потеряет её. Ему отчаянно хочется прокашляться до скрипа в горле, чтобы наконец выхаркать этого человека из себя, а после крепко затянуться сигаретой, чтобы заполнить кровоточащую пустоту изнутри и больше никогда никого ни за что не впускать. Крис не представляет, сколько ему ещё надо выпить и прожечь, чтобы вышвырнуть из мозга эту ненужную старую информацию. И он вновь вгрызается взглядом в ту, что не даёт ему спокойно существовать уже третий адский год. Всё та же тонкая шея, всё те же выпирающие ключицы, а под безразмерной одеждой всё те же места, которые он исследовал губами, языком и зубами. Которые обглодал глазами. На лице появляется желчная улыбочка, едва ли в её зрачках появляется осознание того, о чём он думает. Она знает, всё прекрасно знает, а он обожает вот так в открытую уничтожать её наглую уверенность. Кристина Шот. В её теле нет ни капли сексуальности, в её теле нет похоти и кричащего вызова: её тело — сплошное вкусовое недоразумение Кристофера Шистада. Она — одно большое слишком. Её аромат слишком сладок, слёзы слишком солёные, кровь слишком горячая, ладони слишком холодные, сердце слишком беспокойное, характер слишком идеален, терпение слишком долгое, нервы слишком стойкие, а она слишком подходила ему. Шистад слишком ненавидит девушек с её именем. — Тина? — Она отдирает свой холодный помутневший взгляд от него вместе с кожей. Почти не больно. Ему понадобилась секунда, чтобы затолкнуть отчаянный мат обратно и скрыть отвращение за скучающей маской. Шистад поворачивается на звук, заведомо зная, что его ждёт. И если бы в этом дерьмовом мире можно было убивать глазами, он бы уничтожил всех недоносков в Осло. — Шот, ты ли это? — голос Питера Марэ Кристофер не спутает ни с чем. Этот кряхтящий, прокуренный звук разрывал его барабанные перепонки, когда Шистад вталкивал ритмичными ударами кулака месиво дерьма и желчи обратно в глотку Марэ. Он практически не морщится, рассматривая лицо новоприбывшего. Лицо, которое почти избавилось от его увечий. Его почерка. Его учений. Питер Марэ — вот кого бы он величал шакальём. В синих этого ублюдка нет ничего человечного, ничего святого, ничего, лишь один животный блеск. И сейчас этот блеск направлен на Шот, которая откинулась на спинку кресла, опустив наконец свои ноги на пол, широко и устойчиво поставив. Слишком. Широко. Слишком. Вызывающе. Слишком. Провоцируя. — Э-э, Пётр? — Кристина Шот не запоминает имён и лиц, выбрасывая их из сознания, как обёртку от любимой жвачки. Она не играет на публику независимо от того, что желает общество. Она прямая, как свинцовая пуля, выпущенная в лоб. Она плюнет в лицо тому, кто задел её и наградит улыбкой того, кто заслуживает. Она вдарила Кристофера Шистада за то, что тот кинул под ноги её гордость и высморкался честью. Шот скребёт ногтём затылок, делая вид, что усиленно пытается вспомнить паренька, но на самом деле девушка ищет выход из неловкой ситуации. Неловко получится, если она пошлёт человека на три стоячих, не удосужившись правильно произнести имя. — П-п-п, — тянет она, ввинтив взгляд в потолок. Ей откровенно плевать, обидится ли парень напротив, расстроится, оскорбится или ещё чего. Эта девушка откинула веру в людей в тот момент, когда Кристофер Шистад взял и сломал её позвоночник своим грязным ртом. Она громко хмыкает откинув голову назад. Подумать только, прошло три года с того рокового дня. Три года — как кость в горле. Как пелена пред глазами. Как петля на шее. Она ведь старается, выбивается из сил пытаясь снять удавку, расчистить поле зрения, глотнуть кислоту разъедающую её. Сделать шаг вперёд. Она днём за днём, час за часом, минута за минутой педантично склеивает свои позвонки супер-клеем и пытается совладать с бушующими демонами, рассадив тех обратно в клетки, но всё, мать его, тщетно, как только на горизонте встречается завораживающая улыбочка Криса Пенетратора. Ей хочется завыть раненым зверем, заорать во все лёгкие, выдрать клоки волос с собственной головы, хрипом, только губами одну единственную фразу: «несправедливо». Не меньше ей хочется подойти и вырвать его кадык, завязать голосовые связки в узел, сделать хоть что-то, чтобы он не заливал всю эту лицемерную хрень в уши влюблённых идиоток. И так ведь тошно. Три ебучих года назад она не смогла подойти и спросить: «За что?» За что так с ней? За что поступил, как с мусором? За что ногами по самолюбию? За что буквально обоссал душу? За что ударил её со спины? Это же слишком трусливо, даже для него. За что не услышал Вильямовское «обернись», который смотрел прямо на неё, стоящую за спиной. За что, собственно, так больно? «Шот — моя игрушка, хочу играю, хочу не беспокою, хочу трахаю, хочу посылаю, уяснил?» — Уяснил, — повторяет она сипло, как-то не до конца веря в это дерьмо. Ей хочется удариться лбом о дверной косяк или дать себе пощёчину, чтобы вернуться в реальность. Потому что… Кристина Шот могла поклясться, что никогда не слышала этого металла в голосе шестнадцатилетнего товарища, а ведь знала его всю жизнь. Она откровенно не понимала, откуда эта ненависть, желчь и чувство собственного превосходства. И кто, мать его, этот человек, ошарашенный и растерянный, смотрящий на неё будто впервые. Кристина Шот могла поклясться, что никогда не услышит, как звонко разбивается её грешное сердечко, которое никому и никогда, ведь она сама себе хозяйка. Ведь она очень любит свободу и не собирается обменивать божий дар на мнимое смертное счастье. Кристина Шот. Могла. Поклясться. Что участь брошенки обойдёт её, потому что они друзья, потому что никто никому ничего не должен. — Уяснила, уяснила Шистад, мы же друзья, друзья должны понимать с полуслова, — она упирает руки в бока и ржёт, будто рассказала первоклассный анекдот. Плечи содрогаются, мышцы сводит отнюдь не от приятных ощущений. Блять, она разучилась смеяться по-человечески, когда, захлебнулась слезами. Она смеялась до слёз, чтобы не плакать, как побитая собака. Свободу Кристофер Шистад любил больше, чем Кристина Шот. — Питер, — помогает юноша, присаживаясь напротив, усмехаясь не как обычные плохиши, а как-то по-злому, так, что сразу бросается в глаза. — Но для тебя я буду, кем пожелаешь, — для неё это звучит, как предложение снять с себя трусики и раздвинуть ноги пошире за оказанное снисхождение. Об этом говорят его слова, его тон и хищный прищур, в котором девушка ясно видит себя, разложенную в коленно-локтевой. — Кем угодно? — она томно выговаривает эти слова, смотря в глаза Криса. Шот влажно облизывает губы на манер своего бывшего друга и наклоняется, чтобы её шепот был чётко слышен. — А можешь трахать меня глубоко и долго, без остановок, дрожать оттого, что я кусаю твои плечи и призывно рычать, когда мои пальцы сжимают твои волосы? Можешь заткнуть меня одним блядским поцелуем зубами в губы? Можешь оставить столько засосов на моей шее, чтобы мать офонарела? А после продолжительного секса замутить что-то невероятно вкусное в одних трениках, конечно, не забыв отмыть меня усталую в пенной ванне? Можешь не выёбывать мозг, когда мне действительно хуево и не приставать с расспросами? Не волноваться, как родитель, не таскаться по пятам? Не спрашивать у моих подружань, где подевалась ебанутая я? Не ворчать можешь? Включать утром ужастики, а вечером — мультики, потому что я так люблю? А ночью закрыть за мной окно, чтобы не простудилась? Можешь прикрывать меня на уроках и пиздить мои тетрадки, выдавая за свои? Обсуждать со мной сиськи вон той блондинки и жопу того качка? Вверять свои тайны и делиться страхами, не требуя взамен мою свободу, как все? Можешь трахать меня чуть более чувствительней, чем своих пассий? Можешь быть для меня Кристофером Шистадом? Кристина Шот, всё это время смотрящая в искрящиеся ненавистью глаза Криса, переводит взгляд на Питера, лицезря его охуевшую рожу. Она кисло усмехается, отмечая, что парень наверное, впервые в жизни в реальном осадке. Она встаёт, похлопывая себя по карманам в поисках любимой жвачки, чтобы перебить вкус очередной маленькой горькой победы. Чтобы переварить новую порцию горячей мести. — Не можешь? Ну, тогда, прости друг, — говорит и закидывается последней парой мятной сладости. — Мне пора. — Делает шаг, обманывая себя, что путь держит вперёд. Сегодня обязательно возненавидит себя за то, что снова сорвалась, что снова будет срывать связки в гиблых куплетах, которые никто не узнает, в которых не узнают её боль, что снова сотрёт подушечки пальцев в кровь и порвет пару-тройку струн. — Ты больная, Шот, — Крис роняет фразу дрогнувшим голосом, лишь на секунду дав слабину. Чиркает зажигалкой, чтобы прикурить сигарету и тут же тушит, потому что сложно дышать. Потому что в его сознании слова, глаза и губы той, что опять, опять обошла миллионное «сукин сын». — Конечно, больная, Крис-то-фер, — уходит, твёрдым шагом в толпу, провожаемая взглядом того, кто сделал её таковой. — Конечно, больная, мой диагноз: Шистад, — уже в никуда.