Диагноз: Шистад

Я слышу твоё сердце по ночам. Тобой пропитан каждый сантиметр. Я нахожу тебя во всех вещах. Я тебя никем не заменю, Внутри меня как будто гаснет свет; Срываюсь и опять тебе звоню. Ты молчишь… Я больше тебе никто; Ты больше мне ничего не простишь.

Кристофер Шистад ловит Кристину Шот у самой двери, с силой вдолбив ведьму в стену. Его трясёт. Его колотит изнутри крупная дрожь, и он прикрывает на миг глаза, чтобы не стать за мгновение убийцей. «О Господи, Господи», — шепчет парень, будто выдыхает сигаретный дым. Его не отпускает. Кристоферу Шистаду хочется сломать лопатки Кристине Шот, скрутить её падшее тело в морской узел и сделать девочке настолько больно, насколько это возможно. И кайфовать оттого, что ему станет легче, легче оттого, что ей хуже. Он на жизненно необходимом уровне нуждается в том, чтобы она кричала во все лёгкие, чтобы её голос ломался от натуги, а с глаз водопадами солёные слёзы. Чтобы дом сыпался от мольбы о пощаде и тонул от её раскаяния. Чтобы она клялась всем святым, что больше не посмеет так поступать. Он хочет заставить её страдать. Он желает её убить самым диким способом, чтобы мучилась, тварь, так, как мучаются бесы в его башке. — Ты… — Впервые в жизни Шистаду не хватает слов, чтобы выразиться. Высказаться. Выблевать словарный запас в лицо оппонента, прыща кислотой. Расстрелять едкостью эту шваль, которая вытряхивает из него остатки души. Те, которые почти сумел уберечь от неё. Почти. Она бьётся затылком, запрокинув голову, и громко смеётся, слишком звонко, абсолютно безэмоционально, кукольно, смеётся так, что хочется подохнуть от проскользнувшего между «ха-ха» скулежа. Кристина Шот расходится в хохоте до хрипа, до последней капли кислорода, предусмотрительно пряча глаза от Кристофера. Она жмурится до красно-чёрных пятен, до лопающихся капилляров, до усохших слёз, чтобы цепкий пенетраторский взгляд не смог разглядеть в них опустошённость. Девушка не вырывается и не орёт, стоически захлебываясь невысказанными фразами сквозь сжатые челюсти. Она с выдохом глотает страх, ядовито усмехаясь, мол, «делай, чо хошь, мне по-ху-ю». Нет. Он кончит эту суку сегодня. Или. Он кончит в эту суку сейчас же. — Тварь, — синоним к её имени. Вечное оправдание для него. Он врезается лбом слева от неё, чтобы остыть. Чтобы забыть. Чтобы стереть. Чтобы крушить себя по кирпичикам от бессилия. Не получается. Пред взглядом Кристофера Шистада всё ещё стоит картина того, как он срывает Кристину Шот с бёдер Питера Марэ в собственной комнате, с собственной кровати, собственными руками. Как он отчаянно пытается успокоиться, посчитать до десяти, свести ситуацию в шутку, но на третьей цифре его кулак находит переносицу ублюдка Марэ. Его не останавливает хруст сломанного носа и невнятное, быстрое мычание парня: Кристофер Шистад самоотверженно вколачивал ярость к Кристине Шот, оглушённый исчерпанным терпением. Сплевывает кровь прокусанной щеки на скрюченное тело, морщась от клокочущего гнева. Хрипло, рывком говорит Магнуссону «всё хорошо», толкая друга в плечо, спускается по пятам вслед за сбежавшей девушкой. Заранее ненавидя себя за то, что причиной его безумия снова стала Она. — Шис-с-тад, — Шот шепчет ему на ухо пренебрежительно-фамильярно, отравляя слух разъедающей фальшью. Кристофер бьёт ладонью о стену вместо того, чтобы дать пощёчину стерве. Шипит горьким матом, ударяя ещё, ещё и ещё раз. У него не получается вынуть зудящие иглы из-под кожи, которые она засадила так плотно. «Шистад» — не так раньше звучало, не так пошло и искалеченно, не так потрёпанно, не так поношенно. Его буквально подташнивает от её голоса, от близкого присутствия и аромата. Оттого, что он слаб и безоружен перед нею. Оголён, как нерв. Оттого, что он не может заставить её болеть собой, а сам никак не выздоравливает. Не имеющий иммунитета, он утробно рычит, лишённый сил, а она ловит ртом его поражение. — Б-блядь. Он называет её как угодно, не подбирая слов, она его — исключительно по имени. — Ты надоела мне, Шот.  Она вздрагивает в его руках с непривычки. Оборачивается, упираясь в шершавую щёку, глазами размазывая толстыми слоями ненависть прямо по идеальному профилю. Громко выдыхает и больше не затягивается живящим кислородом, словно не веря, что он решился. Сделал ход конём. Последние три года губы Кристофера Шистада избегали её имени, выплёвывая желчное «сука да стерва». Излюбленное «тварь». А теперь… Он так просто вслух произносит запретное «Шот». Будто всегда мог, но уступал. Жалел её. Щадил. — Как же ты мне надоела, Крис-Тина. — Он подпирает её лоб своим, ловя мутный взгляд. — Ты заебала меня, слышишь? Сколько можно? Сидишь уже в печёнках, мне от тебя блевать хочется, понимаешь? Ты самый худший ком в горле, который только существует. Не продохнуть, не задохнуться. Скажи мне, что тебе надо? М? Чего ты хочешь от меня? — Кристофер Шистад не орёт и не обвиняет, лишь тихим шёпотом изъясняется. Он поддевает Шотовский маленький носик своим и трётся повторяя старые привычки. — Ты везде, Тина, в моей пустой голове, в моих воспалённых мыслях, в моей душе, в моих касаниях и даже в поцелуях, которые, клянусь, предназначены были для других. Оставь меня уже дай шанс жить для себя, как дал тебе я. Она улыбается искренне грустно, пожимая плечами. То, что не даровали Кристоферу Шистаду, не получила и Кристина Шот. Она издаёт звук на грани фырка и хныка. Мотает тёмной макушкой из стороны в сторону, страдальчески негодуя. Бубнит проклятия, обвиняя всё, на чём стоит говно-мир, морщится, будто выпила уксус. Натужно сопит, уворачиваясь от его попытки заткнуть её, брыкается, норовит достать коленкой до причинного места Кристофера. — Смешно, да, Крис? — Он готов ложками хлебать скользящий сарказм в её речах, но не будет. Сыт. Наелся. — Воюем за индивидуальную свободу, рвём глотки, ядом извергаемся, а вот она, ирония, друг. Мы давным давно обменялись ею, этой вожделенной свободой, как картами в переводного дурака. Так ответь мне, Шистад, кто из нас, дебилов, проигравший? Вместо ответа Кристофер Шистад жадно вгрызается зубами в потресканные, бледно-розовые губы Кристины Шот, впервые нарушая данную им клятву. Он вздрагивает от контакта, измученно вторит стону подруги, почти плавится оттого, как соскучился по её языку. Бесится, что признает это. Пачкает и пачкает её своим ртом. Кусает. Оттягивает. Зализывает. Вновь кусает. Пьёт. Её. Со вкусом крови и настоящего женского отчаянья. Загнал Шот и придавил за шею. Заставил скулить под напором. Он осмысленно занимается с ней больным сексом на новом уровне. Ублюдочному Шистаду хочется сделать ей больно с помощью удовольствия и в одночасье рассказать, насколько херово было без неё всё это время. Как он прокусывал клыками язык, чтобы не кончить с её именем на устах, как избивал стены кулаком от её наглого флирта с другими, нет, не просто другими, а с его осознанными врагами, как заставлял принимать себя глубоко и быстро, беззубо, чтобы не дрифтовать по коридорам Ниссона со стояком, имя которому Кристина Шот. Она кричит в него, чтобы прекратил, а он не слышит её, она орёт, что он обещал, а он в уме наизусть повторяет слова, брошенные три года назад в этом же коридоре. «Клянусь тебе, малышка, я больше никогда тебя не поцелую. Не подойду. Не обниму. Не посажу на колени. Не прикоснусь к щекам. Не обласкаю шею и живот. Не пройдусь пальцами по рёбрам и не закину твои стройные ножки на свои плечи. Не войду жёстко и стремительно. Клянусь, что больше не буду трахать тебя влажно и грязно, как бы ты ни просила». Он уговаривает себя отойти, отлипнуть, не продолжать, но снова и снова возвращается к её неповторимым солёным губам. — Ведьма… — Кристофер бы поднёс к ней зажигалку и сжёг бы. Как тысячную сигарету до неё и миллионную после. Он бы облил её бензином собственноручно, чтобы перебить сладостный аромат кокосового молока, который, блять, идет вразрез с её нутром — непростительно горьким. Он бы стал её инквизицией, инквизицией, которая наказывает лучших женщин за их существование. За их непокорность. За их нежелание встать на колени. За неспособность отдать своё сердце и подчиниться. — Тварь. Сердце, живоё и тёплое, которое будет бешено биться между его пальцев. Она шипит ему в лицо, отталкивает и притягивает, не решается капитулировать, он — знает, что Шот скорее сдохнет под его ногами, нежели отдастся, сдастся и будет «только его». — Держись за меня, слышишь, Тина, держись за меня, иначе я возьму тебя прямо здесь. — Нет, Шистад знает, что может отобрать у этой девочки всё: тело, время, пространство, даже свободу, но никогда — грёбанное сердце, не душу, даже частично, даже в мире, где всё разрешено, Шот останется абсолютным табу. — Тебе, мальчик мой, так хочется сгубить меня? — Он отрывает её от пола, выдыхая в ложбинку мягких грудей. В уме рычит железное «нет», а в глаза — ломающее «да». Ему хочется сгубить её настолько, насколько он сгубил сам себя. Двери в гараж выбиты правой ногой и захлопнуты левой. Кристофер Шистад швыряет Кристину Шот на старый отцовский диван, чтобы в следующую секунду сорвать с неё его любимый джинсовый сарафан. Трещат лямки — ему не жаль. «Ты можешь носить его без белья — для меня». И она носила так, как он предложил. Носила — не для него. Кристина, мать её, Шот сидела на Питере Марэ верхом совершенно беззащитной, и от осознания Шистаду хочется спрятаться. Он выкидывает одежду куда-то далеко, рассматривая смуглое, худое тело, нагое до безобразия, до праведного смущения, только на лодыжках — чёрные грубые армейские сапоги. Он щурится, не пытается дотянуться до шнурков. В этих сапогах — вся она, в сарафане — весь он. Он подойдёт любой, слюбится, смирится; она — никому, только ему. Всегда — ему. Ему не изменяя. Ему, дурному, такому дико неправильному, где-то поломанному, не умеющему любить и отдавать. Она — сошедшая с десятого круга ада, выдающая себя за ангела, он — смертен рядом с ней. Кристина Шот не снимет обувь, чтобы заняться сексом с ним, ловя больше кайфа оттого, что больно ударяет пятками его бедра; Кристофер Шистад не снимет с себя штаны, чтобы перепихнуться с ней, предпочитая царапать пряжкой джинсов её нежную кожу. У него будут синяки, у неё — шрамы. Оба довольны. Всё честно, всё поровну. Он хватает её под колени, закидывая ноги себе на плечи, ставя на лопатки, он делает так, как ему удобно, она прогибается, раскидывая руки, даже не думая хвататься за него. Он злится, беснуется, она принимает его член плотно, лаская всю длину, без привычного долгого, благодарного «Крис». — Блять. Не будет. Он не будет ласкать её губы, не будет целовать её шею, касаться пальцами рёбер и этого впалого живота. Не будет. Ставить засосы и кусать её ключицы. Выдыхать её имя, слишком похожее на его, и стонать от её горячей тесноты, как будто это с ним впервые. Не будет. Хотеть ещё. Хотеть её всегда. Хотеть как до, хотеть, как помешанный. Как наркоман. Хотеть, как зависимый. Не будет. Выискивать из толпы и прислушиваться к слухам с её участием. Не будет вздрагивать каждый раз оттого, что голос был похож на Шотовский. Не будет. Чувствовать это дерьмо, именуемое любовью. Не будет. Она сжимает его сильнее, плотно зажмурив глаза. Она заканчивает, унося его с собой. Не будет. Она не будет отвечать на его губы. Переворачиваться, седлая его, смеяться с ошарашенного лица. Не будет. Цепляться за его плечи. Царапать вдоль спину. Зацеловывать раны. Не будет. Интересоваться им. Болеть им. Ждать его. Не будет. Прослушивать их песни, смотреть видео, не будет искать глазами номера его машины. Не будет. Больше думать о нём. Вышвырнет навязчивые мысли и больше никогда-никогда не повторит ошибок. Не будет. Болеть Шистадом и ставить из года в год один и тот же диагноз. Кристина Шот отталкивает Кристофера Шистада ногой в грудину, подальше от себя, слегка брезгливо. Он хотел её сломить, хотел сделать больно, а получилось мерзко. Он всего лишь окунул её в прошлое, заставил глотать прошедшие дни. Отнюдь безвкусные. Она поднимает порванное одеяние пальцами и натягивает на себя так, будто это королевский наряд. Гордая. Стервозно трёт тыльной стороной ладони губы, пытаясь очистить их от одного единственного поцелуя между ними. Под его взглядом её уста снова становятся сухими и потресканными. Обычными. Такими, которые он запомнил с первой встречи. Девочка с кровью на губах. — Это был последний раз, — он констатирует факт. — Последний, — она подтверждает. Дверь хлопает. Кристина Шот удалилась твёрдой поступью, не обернувшись вслед, получив то, что хотела. Прощальный секс невероятен — он согласен. Кристофер Шистад рваными движениями застёгивает ширинку, туже затянув ремень. На рефлексе шарит в карманах, выудив полупустую пачку убийственных сигарет. Он чиркает зажигалкой без газа и зло матерится, выплёвывая незажжённую папиросу. Запускает пятерню в волосы. Его одолевает слабость. Она ушла. На этот раз навсегда. Шистад возвращается в собственный дом опустошённым и спокойным как никогда. Бредёт по лестнице, предусмотрительно попросив Магнуссона проводить гостей на выход и по возможности покинуть помещение самому. В эту ночь, чтобы уснуть, ему не нужен алкоголь и греющее тело рядом. Кристофер уверен, стоит лечь в постель, как он ощутит Шотовский аромат. Он зарывается в подушку, задыхаясь от смеха, шепчет: «И вправду пахнет». Шистад смеётся, словно безумец, смеётся до икоты, смеётся, пока не падает на холодный пол. Он не раскрывает глаз, зная, что с их уголков текут непростительные слёзы. Он не раскроет их, чтобы не признавать себе, насколько оплошал. Чтобы не ощутить в реальности рок ошибки. Он не сотрёт их кончиками пальцев. Проглотит страдальческий, мучительный выдох. Он уснёт вот так вот, в одежде, на твёрдом полу, с мягкой подушкой, нет, не под головой, а вот так вот, рядом в руке. Не увидит мечтательных снов. И не вспомнит ничего наутро. Сделает вид, что всё привиделось. Профессионально. Кристофер Шистад не умеет любить, просто Кристина Шот была больна. Больна им чуточку меньше, чем он ею.