Диагноз: Шистад

Лучше пускай алкоголь, лишь бы что-то по венам текло. Если пусто до тошноты и тихо-тихо внутри, я снова боюсь темноты. Лучше пускай меня рвёт и пульсирует между висков. Если шрамы под рукава и больно не на словах, то значит: ещё жива. Будет ли кто-то любить тебя так же сильно, как любила я? Боюсь, что да! Боюсь, что да. Боюсь, что да! Боюсь, что да.

***

Они встретятся однажды, почти забыв черты лица друг друга. Просто пересекутся на дождливой улице, меся под ногами сырой асфальт. Столкнутся нечаянно, отчаянно выдыхая морозный воздух, и молчать, не пытаясь шелохнуться и сбежать. Не признать, проморгать, будто бы ещё один мираж из сотни тех, которые вылавливали в толпе. Кристина Шот слегка резким движением забросит за спину портфель, морщась от дерьмовой погоды в родном городе. Сделает шаг, подковырнув носком ботинка тротуар, и остолбенеет. Сомкнёт челюсти до зубного скрежета, сожмёт в кулаке ручку кейса гитары, дрожащими пальцами запахнет косуху. Фыркнет от нахлынувшего холода, отнюдь не связанного с небесными осадками, и плотнее натянет чисто чёрную кепку на лоб, прикрывая воспалённые веки и серые круги под туманными глазами. Она будет вот так стоять и смотреть на него, доселе не заметившего её. Запоминать, запечатлять, записывать в потёмках сознания эти движения. Очнётся от глухого изумления и… улыбнётся грустно, закусит губы и слижет кончиком языка выступившие капельки крови. Подумает, изменился, следом — повзрослел, и встряхнёт устало плечами, пустив в никуда тихое «ну привет». Кристина Шот не ждёт ответ, да и вообще уповает на мужскую невнимательность, чтобы пойти далее — неопознанной. Она смотрит на него из-под козырька, отмечая мелкие изменения, такие несущественные, но такие броские для неё. Её бывший лучший друг-враг сменил толстовку на классическую рубашку с золотыми запонками, а любимые конверсы — на брендовые кожаные туфли. Её бывший Кристофер Шистад стал мужчиной, которого она рисовала в своем сознании. Вот только… Только улыбка на безупречном лице та же. Неизменная. Да. Она смотрит на него, как вор на большой куш. Желанный и недоступный. Как заключённый — на возможность сбежать, как еретик — на чудо, как утопленник — на спасительный круг из ниоткуда. Как мышь — на сыр, кот — на рыбу, а ребёнок — на шоколад. Она смотрит, как он, выбежавший минутой назад из элитного ресторанчика, твёрдой походкой идёт к чёрной BMW VIP-класса, снимает сигнализацию и плавным манёвром вытаскивает шикарный букет красных роз. Шот не разрешает себе выдыхать, пока Шистад снова не зайдёт в помещение, но тот, кажется, и не спешит. Захлопывает дверцу, копошась в кармане плаща. Кристина не вздрагивает и не отводит глаз, выдающих с потрохами, когда их взгляды пересекаются. Дождь барабанит по крышам полупустой улицы, барабанит по её макушке, плечам и… нет. Шот не вздрагивает, когда смотрит на маленькую замшевую коробочку в левой ладони. Она сама над собой смеётся, проговаривая в уме: «Спустя-то столько лет? Серьёзно, девочка? Тебе болит?» А после что-то падает. Что-то надрывается, что-то лопается, отламывается — словно большой груз висел на волосине. Кристина Шот выдыхает. Она не знает, чего в ней больше — радости за него или жалости к себе. Шистад неуверенно жмурится, считает, что ему привиделось — Шот же пытается улыбнуться, замечая в отражении лужи, — не получается. На губах не добродушие, а так, клоунский оскал некого безумия. О Боже, эта самоубийца давно разучилась смеяться. Для себя, для других и главным образом из-за Кристофера. Только злости нет, нет гнетущей ярости и даже признаков обиды нет. Чёрт, по её пустынной душе марширует широким шагом голое непонимание. Что с тобой не так, Кристина? Не отрываясь смотреть на дорогую коробочку, так бережно зажатую подушечками пальцев. А она? Она не может, блять, искренне притвориться, что счастлива. За него. За них? За то, что у Шистада получилось. Не получилось у неё. Как-то по-скотски сравнивать, но она не может отрешиться. Девочка, девушка, женщина мелочится на оправдания. Мысли жрут её мозг, как термиты — первоклассное дерево, и что-то щёлкает и щёлкает в висках. Где-то билет, самолёт, прекрасное небо и её скулящий голос эхом в старой студии. Конечно, конечно, семь лет назад отец Тины не отказал дочери, приютив ту во Франции. Её избитые куплеты под аккомпанемент акустической гитары на французский лад сразу почему-то были высоко оценены. Она так и не смогла понять, то ли её боль так трогала, то ли удача над ней подшутила. Говорила, мол, давай детка, пусть о твоей съехавшей, уродской любви узнает мир. Расскажи им, как тебе нравилось быть с Шистадом, расскажи, как тебе было хорошо в его аду. И она пела громко, с выражением, выплёвывала слова вместе с кровью, отхаркивалась слезами, которыми нахлебалась. Она умирала на сцене у сотен душ, но зрелище было предназначено для одной. Они встретились. В один из дождливых дней Осло на полупустой улице спустя семь лет. Ей двадцать пять — ему тоже, а лица всё ещё детские. Постарели лишь их глаза — Шот уверена. Она хмыкает, перебирая ногами, не размыкая губ. Шествует мимо него, будто бы сбегает. А он не желает вот так вот её отпустить. — Не поздороваешься? — конечно же. А голос стал грубее, прибавилось больше рычащих ноток. Чёрт, сколько раз она приказывала себе его не идеализировать? Проклинала глупые, надоедливые мечты? Сколько раз он соответствовал? Не сосчитать. — Привет и… поздравляю? — нет, не унять. Грёбанную мелкую дрожь рядом с ним не унять. Только так, только с ним, по-дебильному глупо. Ей хочется быть непомерно сильной с Шистадом и бесконечно слабой с любым другим, но его взгляд всё ломает. Давит. Пресекает попытки хоть как-то спастись от этой болячки. От диагноза — неизлечимого. Кристофер Шистад поспешно пихает в брюки коробочку, словно нечто грешное, словно его поймали на чём-то горячем, на чем-то слишком личном. И она знает, что поймала. Поймала на том, что Кристофер Шистад сдался. Изменил ублюдочным принципам и полюбил. Не её, какую-то иную, наверняка не такую, как она. Нежную, милую, которая смутится под его горящим взглядом, которая не разденется сама — дождётся его тёплых ладоней. Ту, которая будет ангелом в его греховном мире, а не дрессировщиком демонов. Нет, однозначно не такую, как Кристина Шот. Она была хранителем его преисподней, а та, которая ожидает в кафе, — его светом. Она — погибель, а та, другая — спасение. — Это не то… — он запинается, запуская пятерню в волосы, и выдыхает, сам себя не понимая. Зачем оправдываться? — Слышал, ты поёшь? — недвусмысленно кивает на гитару в цепкой хватке. — Пою, — она чихает и шмыгает носом совсем ни к месту. Подтирает рукавом нос и стреляет в него ответным: — А ты? Ей пофигу. Абсолютно плевать, что он делал без неё. Как жил, чем дышал, кем дышал, кого выдыхал. С кем засыпал и просыпался. С кем комкал белые хрустящие простыни. С кем грустил и кому в лицо смеялся. Кому изменял и чье оплеухи ловил щекой. Ей похер, кому и что шептал между взмокших бёдер. Она сволочная натура, зацикленная лишь на том, что касается её самой. Ей насрать, что было с ним, когда в его судьбе не было её. Её одной. Кристофер Шистад разводит руками в стороны, демонстрируя всё и ничего. Улыбается, сукин сын, как прежде, и смотрит прямым непробиваемым взглядом. Впору растаять под ним, но она держится благодаря морозной погоде. Шот порывается распрощаться, но закрывает рот и ёжится, наблюдая, как по фалангам вниз течёт кровь Шистада, разбавленная капельками дождя. Розовая, прозрачная, не ядрёная, как лепестки букета, ранившего его. Она по-детски бурчит, что-то типа: «Тыщу раз говорила, чтобы был аккуратен» — и бросает в него влажным платком. Будто жизненно важную вещь вручает бесплатно. Эдакое Шотовское одолжение, которое стоит неприлично дорого. Люди называют это заботой. Она называет это жалостью. — Не бедствую. Конечно, нет. Только не с такой фамилией. Только не в этой жизни. Кристофер Шистад менял брендовые шмотки ещё в маленьком возрасте, ненавидел пятна на обуви, которые можно запросто вывести, он выбрасывал почти новые кроссовки, цинично цокая языком. В его доме одна комната стоит, как полжизни Шот, а он так спокойно изрекает: «Не бедствую». — Адвокат по бракоразводным процессам. Кристина прыщет в кулак, задыхается собственным смехом. Опускает гитару на землю и сгибается в приступе хохота. Она не верит в абсурдность ситуации. Ржёт до слёз и не может остановиться, пока не слышит «кхм-кхм» Шистада. Она икает и прерывисто дышит, выдув из себя долгое «уф-ф». — Ты даруешь эгоистичным мужикам их мнимую свободу? Возвращаешь им утерянные «яйца»? Поднимает большой палец вверх и хлопает громко, с влажным хлюпаньем. В этом жесте ровно ноль уважения. Кричащее, вываленное наружу пренебрежение. Она показывает всё то, что не может вложить в слова этим ритмичным движением. — Господи, Шистад, твоему грёбанному лицемерию нет предела. Она наклоняется за гитарой и останавливается за сантиметр от ручки: — Пора уходить… Её перебивает: — А твоему? Она замолкает и хмурит брови. — Да брось, Шот, я развожу страстных любовников, искусных лжецов и просто людей, которые устали «любить». Неважно, кто из них, просто однажды, проснувшись, в голове у человека проскользнула мысль: «А может, хватит»? Мы, знаешь ли, существа эгоистичные: хотим жить ради себя родных. Но это я, а как насчет тебя, Тина? — Кристофер зачёсывает челку назад, обнажая выбритые виски. — Поёшь неутешным бабам о том, что они сильные и смогут пережить «кошмар»? Смогут существовать и гореть, как звезды? Смешно же, Шот. Чтобы стать лучше, вам, женщинам, нужна невъебенная доза боли. Как это там зовётся? Закон эволюции? Либо приспосабливаешься и становишься совершеннее, либо сливаешься от собственного бессилия. Как ни посмотри, мерзко. Мужчинам обязательно вытирать ноги о ваши светлые душонки, чтобы в итоге получить королеву вместо замшелой золушки? Каков садист. Она хочет зацепиться за слово, неправильную мысль, защититься от его голой правды хоть каким-то доводом, хоть одним фактом. Да что-то тщетно. Соскальзывает и грохается на задницу. Прав ублюдок, прав. Стоит бабе влюбиться — пиши пропало. Тут два исхода: сокрушительный успех или тотальный пиздец. Сама, значится, выбирай. — Ты вырос, Крис. Она всё жё берёт в руки гитару и подходит к нему, чтобы крепко обнять. Прижимается слегка ревностно, хлопает свободной рукой по лопатке и давит грустную лыбу. — Мы, девочки, может, глупы в своём становлении, но каков тогда смысл без этого? Без сильных чувств? Если бы не злые проказы судьбы, мы бы, дуры, всё так же не смогли бы защитить нечто ценное для нас. Знаешь, Шистад, оно того стоит. Падать, чтобы в следующий раз лучше стоять. Крепче держать. Это опыт, что-то сродни боям, ради выигранной войны. К чему это я? В общем, поздравляю. Счастья там, эм, детишек побольше… — И плевать ей, что Шистад никогда не хотел детей. — Увидимся ещё. — Она семенит твердым шагом прочь, по серой улице вдоль кафешек и магазинов. «Увидимся ещё — никогда». Он смотрит ей в спину, точно так же, как и семь лет назад, смотрит и шепчет самому себе «это не то, что ты подумала». — Крис! Ты где пропал? По голове бьёт нетерпеливый голос Вильяма, а Шистад всё ещё смотрит на ту, чей силуэт уже почти скрылся из виду. Кристофер оборачивается на друга и выдыхает устало. Стерва высосала из него все соки. Неосознанно. Он расплывается в самодовольной ухмылке, тыча в товарища букетом роз, по-доброму поддевает второсортными шуточками. А внутри горит. Горит из-за этой идиотки. Магнуссон цепляет друга недовольным взглядом, натягивая капюшон на голову. — Алло, ты слышишь? Щелчки пальцев перед носом почти не раздражают. — Меня ждёт Нура, а я — тебя и кольцо. Какого хрена? — Идём-идём, окольцуем твою принцесску. — Ещё раз так её назовешь, и я выбью из тебя всё дерьмо. — Да-да, Вильгельм. — Кр-р-рис! — Шуч-у-у.