В их суставах замер страх.

Оставлять турианца одного не хотелось, но выбора у Сюзанны банально не было; надеясь, что тот не натворит глупостей, она сразу прошла в сторону склада, который нашла до этого. Так и не убранные остатки Грейсона уже начинали разлагаться, и какие-то отвратительные насекомые покрыли лестницу, словно купаясь в разлитой по ней крови, уже ссохшейся, свернувшейся в какие-то бурые, багровые комки. Сюзанна отвела глаза, нырнув в темноту склада: на поясе обнаружился фонарик; ей удалось найти выключатель, но свет не работал. «Должно быть, дело в пожаре.» Она собрала те припасы, которые подходили людям; затем подошла к ящикам с турианскими иероглифами: там обнаружились одинаковые пластиковые пакеты, и легко опознаваемые — спасибо Майе — медикаменты, которые должны были поставить Кериуса на ноги. Если повезет. Медик покинула склад с огромной, найденной там же, сумкой, и покинула уже, как ей казалось, проклятую башню, зажав лицо рукой. Она прошла к жилым домам, прошла мимо двери их убежища, оставив около нее все обнаруженное, и прошла вперед. Дверь квартиры рядом была выбита; на полу лежало только одно: турианец, о чьей головы осталось только месиво, изрезанное пулями. На полу остались следы красной крови, и Сюзанна подумала, что она должна была принадлежать Джейкобу; девушку подошла к турианцу, стягивая шлем, обнажая светлый хитин, и закрыла ему глаза. Откуда — то слева раздался сиплый хрип, и Сюзанна подскочила ноги — чтобы затем метнуться в сторону кладовки, и распахнуть дверь. На нее буквально упала турианка: в легкой броне, она едва дышала, цепляясь руками за костюм Поллок, и что-то бормотала по-туриански; невообразимая фонетика клокотала в голове, турианка захлебывалась словами, держась за ткань комбинезона, оставляя кровавые следы. — Я не понимаю… — Сюзанна, попыталась поднять чужое лицо в ладонях, но турианка вырывалась; светлые мандибулы дрожали, дергались, их щелчки мешались с ее выкриками, безумно — испуганными, неясными. — Тише… Я хочу помочь… Турианку трясло, и Сюзанна попыталась встать с пола, понимая наконец, что чужая, густая кровь уже залила пол крохотной каморки, в которой солдат была заперта, и теперь, ослепленная сумерками уходящего дня, не в силах встать, несчастная все пыталась что — то пробормотать: Поллок только приподняла ее над полом, пытаясь успокоить инопланетянку, пытаясь удержать ее голову; она гладила ее по пластинам, и, тихо, шептала что-то мирное, надежное, сама забывая слова, только что слетевшие с языка; она смотрела на тонкие когти в перчатках, сжимающие ствол пистолета, на безумный бред в тающих глазах, на неяркие татуировки, и, изучая раны, понимала, что врет, помочь уже не может: перебитые кости коленей были видны из разбитой брони, сверкали затухающим мрамором с синими каплями крови на нем, та отсвечивала зеленым в сумерках, хоть уже и перестала литься из ран; турианка умирала медленно, будто бы засыпая у девушки на коленях, а Сюзанна, успокаивая скорее саму себя, все держала палец на ее пульсе, пока тот не исчез. Когда она вернулась, подобрав с земли сумку, Джарен уже пришел в себя, и на его вопросы она отвечала и меняла повязку на остром плече скорее на автомате, почти не думая; осторожно вводила нужные препараты, не смотря на живые голубые глаза. Вот только потом искреннее «ты не виновата» задело ее, согнав с лица испуг; и эмоции, мелькавшие на лице, выплеснулись в едином резком выдохе, попытке скрыть подступающие рыдания. Турианец, как ни удивительно, спас ситуацию: простой разговор, с очевидными ответами; она отвлеклась, отвечая и расспрашивая, замечая, как, абстракционно по — детски, он реагирует на имя «ребенок», и как он переводи тему, будто бы все еще не доверяет ей; в голове еще множество вопросов, но турианец отказывается отвечать, и она решает, что ему стоит отдохнуть, задумываясь, хватит ли ему сил проснуться утром. Он сворачивается клубком, лицом к стенке; Сюзанна думает, как можно было отправить на войну кого — то настолько наивно — испуганного, а потом спрашивает себя, как это ощущение, это чувство спящего спокойствия сочетается с тем, каким он казался, когда убивал. Тогда, прижимающий ее к шкафу, сосредоточенно озирающийся, он казался по-настоящему грозным; в нем исчезло все детское и непосредственное, и осталась только готовность ко всему, и главное — к худшему, к страшному. Если до этого в нем явно читался страх, то после — он исчез; турианец, казалось, крепче сжал мандибулы, хищно, привычно — в готовности к борьбе за свою жизнь. Она упала на кровать, а темнота мгновенно упала на ее глаза, растворяя ее мысли своей ядовитой щелочью. Сюзанна проснулась, как только за окном показалось солнце — и поднялась с кровати; заглянула в зеркало, удобнее перехватывая непослушные пряди, и в который раз, напряженно, проверила сумку. Место, где должны были помещаться ампулы с ядом зияло прорехой в организованном порядке, и в голове промелькнула мысль — стоило ли их выбрасывать? Могла ли она избавить кого — то от страданий, подарив смерть — может, не менее болезненную, но, по крайней мере, быструю? Ей отчего — то начало казаться, что цвета вокруг становятся все бледнее; звуки — тише, они будто бы потеряли свой обычный смысл, ассоциации, обычно выскакивающие в сознании, куда-то испарились. Она поняла, что запах праха и разложения больше не пугает ее, что они стали привычными, понятными, знакомыми. Турианец на кровати сел, и она подошла к нему, замечая рисунок на тумбочке. Необычный, стильный; в нем преобладали тени, и только глаза остались нетронуто белыми, будто бы яркими, и Сюзанне стало интересно, какого они на самом деле цвета. Она заметила, что татуировки турианца на рисунке почти совпадали с татуировками Джарена. Ей стало интересно, как звучит написанное им имя, но она не стала спрашивать — только пообещала, что скажет, если найдет кого-то последнего, и понадеялась, не ради себя, ради желания сохранить в этом ребенке хоть что-то искреннее, что шепот ей в спину был благодарностью. В голове остался образ с рисунка, и Поллок, переступая еще раньше осмотренный труп на улице, подумала, что может связывать этих двоих. Она представила улыбающегося Джарена — на сердце потеплело, и она пообещала себе, на мгновение замер посреди улицы — она сделает все, чтобы этот турианец еще хоть раз в жизни улыбнулся, чтобы у него еще осталось на это время. Поллок шла по улицам, заглядывая в прогоревшие дома, стаскивая шлемы с тел, закрывая глаза разумным, и искала на шеях, таких разных по текстурам, остатки пульса; она в тайне молилась, чтобы ей больше не пришлось держать на руках кого-то, умирающего, медленно превращающегося из разумного существа в еще один труп на этих надоевших камнях, среди сгоревшей до самых корней травы; медик не находит ни одного биения сердца в округе, проверяет каждую дверь, и каждую кладовку, и ей кажется, что сейчас из темноты на нее снова упадут, и кошмар, замерший в памяти, бьет по органам чувств, пока она не решает, что ей хотелось бы отключить эти чертовы чувства вовсе. — Том, ты… — она скрывает слезы, чтобы затем ударить парня по щеке, недостаточно сильно, не так сильно, как хотела бы, — Ты мудак! — Эй… — парень виновато озирается, — Сюзи, не устраивай истерик… — Заткнись! — она кричит, не разбирая фраз, — Не смей меня так называть! Мудак! Парень перехватывает ее руки, и пытается успокоить, заставить замолчать. — А ну отойди от нее! — тяжелый кулак бьет его по лицу, ломая нос; Томас падает на пол, зажимая лицо рукой, а Майя подает ей руку, помогая встать на ноги, и спрашивает: — Черт, ты в порядке? — испуганное лицо подруги выглядит настолько участливым, что Сюзанна понимает, что она готова только на одно — плакать, и слезы солеными ручьями брызнули из глаз, так, что почти потекла тушь. — Так, пойдем… — Майя обнимает ее, и уводит куда-то в сторону, и только несколько минут спустя она понимает, что они — в их комнате. Сюзанна размазывает слезы по щекам, вместе с черной, оставляющей на веснушках угольные следы, подводкой. Сюзанна опирается на стол, закрывая лицо руками, спешит унять рыдания; когда она поднимает взгляд, Мнишек стоит слишком близко, и ведет рукой по ее щеке, стирая слезы. Девушка замирает, вглядываясь в темные глаза, в кожу, сквозь которую видны вены; Майя убирает со смуглой кожи слезы, и на ее бледных пальцах остается черная полоса, и резко отстранилась.  — Забей на него ладно? — бросает она, а затем покидает комнату, хлопая дверью. Когда она возвращается, турианец не спит, и разговор идет сам собой; она слушает его, попеременно убеждаясь, что рана чистая, и что у него еще есть шанс выжить, но она видит в голубых глазах какую слабость, и надеется, что у того хотя бы нет жара; она расспрашивает, ожидая настоящих эмоций, и спрашивает, не сдержав любопытства, о турианце на рисунке, не ожидая ответа. К ее удивлению, в воздухе застывает имя, после которого следует пауза; и «…друг.» кажется произнесенным со слишком знакомой интонацией; и волнение, мелькающее на лице подростка, завораживает ее, она подается вперед, ищет следы эмоций в этих глазах, пытаясь их угадать, но видит только пелену сна, медленно закрывающую их, и все мысли оказываются за замком сна. Устраивая турианца на подушках, поправляет под ним эти самые подушки, и обещает себе, поглаживая его по лицу, как когда-то успокаивали ее саму, и убеждается, что парень снова уснул. Когда она, позже, идет по улице, она размышляет, почему она никогда не думала, что инопланетяне тоже способны на чувства. Сюзанна читает, точнее, делает вид, что читает, мятый старый учебник, хотя на самом деле скорее ищет себе оправдание, чтобы не смотреть на ведущего лекцию профессора. — И что в нем нашла… — спрашивает ее Мнишек, конспектируя каждое слово, тонкие пальцы бегают по клавиатуре, интуитивно находя нужные буквы. — О чем ты? — Поллок отводит глаза, — Я читаю… Майя раздраженно фыркает: — Да, конечно… Сюзанна смотрит, как меняется ее лицо, будто бы девушка и правда злиться, с стук клавиш становится громче. В переулке, подле еще горящего здания — чья-то фигура, и девушка бросается туда, спотыкаясь. Турианец уже снял шлем обезображенного лица, он задыхается, и она падает на колени рядом, хватает его руки, что-то шепчет, и понимает, что турианец умирает — быстро, и даже почти спокойно. Неожиданно рядом оказывается Джарен: Сюзанна оборачивается, отвлекается на него, но не успевает спросить, увидев в голубых глазах испуганное облегчение; она понимает, что тот почти теряет сознание — а подле них уже осталось только тело. Она давит в себе злость, и отводит шатающегося турианца обратно в их убежище, игнорируя его пафос, и вспоминать синие глаза, полные заботы, с плотными ресницами. Вспоминает, как она перехватывала бинтами царапины на бледной коже, и не отвечает, но понимает, что ее согласие уже не нужно: она просто укрывает его одеялом, и падает на кровать — и на нее падают кошмары, тихие, жуткие, такие, что хочется проснуться как можно скорее. Когда они потом идут по колонии, Сюзанна надеется только, что все увиденное останется только в ее кошмарах, не затронув Джейсона. Когда они выходят из кадетского корпуса, она изучает силуэт Кериуса на фоне неба, замечая, и спрашивает себя, совпадают ли в их языках понятия любви. Вопрос слетает с пересохших губ — но его заглушает шум двигателя и громкий окрик на незнакомом языке. Она вдруг понимает, как устала, когда кто — то ловит ее на руки, и она только убеждается, что кто — то помогает Джарену дойти до какого — то шаттла, и закрывает глаза, расслабляясь в нежных, острожных руках. Она приходит в себя уже на орбите, и к ней склонилась инопланетное лицо: синяя кожа, яркие глаза, странные щупальца на голове. Азари. — Что?.. — Вы можете назвать свое имя? — спрашивают ее, и она отвечает, она рассказывает все, только не говорит, не называет ни одной причины. Джарен где-то недалеко, его голос совсем слаб. — Война закончилась. — мягкий голос обволакивает ее, — Мы доставим вас на Цитадель, в госпиталь — у вас истощение. — А он… — Жить будет, хоть и потерял много крови, — азари улыбается, — А сейчас отдыхайте, мисс Поллок, хорошо? Сюзанна улыбается, и расслабленно закрывает глаза. Джарен смотрит в окно, где Шаньси исчезает в пучине космоса. Азари с фиолетовой кожей что-то спрашивает у него, и он отвечает, не глядя на нее; его оставляют в покое. * * * Сюзанна ждет Джарена в коридоре, облокотившись на стену; турианец покидает палату, в гражданской одежде, руки в карманах; Поллок понимает, что без брони он кажется совсем хрупким, а серый хитин будто бы светлее при искусственном свете, а он сам — будто бы настороженно испуганным. — Как ты? — спрашивает девушка, и турианец удивленно смотрит на нее сверху вниз. Затем отвечает, щелкая мандибулами: — На удивление, неплохо. Ты… — он запинается, подбирая слова, — Не попала под трибунал? — Нет. — улыбается девушка, — Напротив, мне удалось найти работу в этой больнице, обсудить с командованием свою отставку и прочее… — Тебе везет. — он грустно усмехнулся, и они пошли в сторону доков; Кериус возвращался в родную колонию, чтобы что-то утрясти с начальством. — А ты? — Не знаю. — тихо произнес турианец, — Я … Он мягко сжал собственные кулаки, и Поллок неожиданно поняла, что война никуда не исчезла; что мимолетное ощущение спокойствия, которое преследовало ее больнице, исчезает, что она представляет кошмары, которые, как ей кажется, как она боится, будут преследовать этого турианца всю жизнь, и девушка останавливает его, начинает говорить, быстро, почти скороговоркой: — Джарен, ты больше не должен воевать; больше не должен убивать, понимаешь? Ты… Кериус мягко, неожиданно заботливо, опустил руки на ее плечи, прерывая поток слов: —  Сюзанна… Спасибо тебе. За все. — он прячет взгляд, мандибулы нервно сжаты, — Но я турианец, и мы всегда на войне, понимаешь? Девушка непонимающе моргала, рот был удивленно приоткрыт, словно она готова была заплакать, и турианец отпустил ее, проговорив совсем тихо: — И нам очень повезет, если мы проходим эту войну не в одиночестве. Затем он развернулся, поправляя сумку на здоровом плече, двинулся в сторону доков, не оборачиваясь, пока не услышал взволнованный оклик Сюзанны: — Кериус, подожди! Он обернулся на нее, недоумевая; девушка указывала куда в толпу за стеклом, улыбаясь; Джарен проследил ее взгляд. Сумка оттянула плечо, почти падая на пол; турианец метнулся к дверям, к фигуре, замершей в отдалении от толпы, беспокойно озиравшейся по сторонам, и, едва не подскользнувшись на гладком металле пола, выдыхая заветное: — Ривер! Фигура обернулась, золотые глаза мелькнули в люминесцентном свете; на лице прочиталось удивление, осознание, счастье. Джарен врезался в него, почти подлетая над полом; вдыхая такой знакомый запах, и пряча лицо в чужой шее, чувствуя родные, живые руки на своей спине, и чужое дыхание, шепот около уха: — Живой… — Ага. — он прижимается ко черному хитину лба, у Ривера потрясающе темны глаза, их золото будто сверкает черным откуда-то изнутри, тает и плавится, и утекает куда-то в душу неясным теплом. Мейкс ведет по его лицу рукой в тонкой перчатке, и Джарен целует его — нагло сплетает их языки, ведет по внутренней стороне мандибулы, прикусывая теплые жвалы; влажный танец, обрамленный объятием, совершенно не хочется разрывать; они готовы так и остаться, так и стоять, провести вечность, замерев посреди шумного космопорта. — Я думал… — они разрывают поцелуй, стоят, прижавшись к друг другу лбами, и Джарен чувствует, как переплетаются их пальцы: — Неважно, — говорит он, — Уже неважно. — Ты ранен? — рука ведет по плечу, но Кериус перехватывает ее, сжимает тонкие пальцы, и кладет их на свое лицо, чувствуя, как когти ведут по его татуировкам. — Неважно… Неважно. — он утягивает Ривера в еще один поцелуй, уже не скрывая счастливую дрожь в спине, где - то на позвонках. Сюзанна смотрит на них из — за стекла, замечая счастливые улыбки. Потом смотрит на пришедшее ей сообщение, и, кидая на счастливых турианцев последний взгляд, растворятся в толпе. Впервые за долгое время все вокруг вдруг обрело такие яркие краски.