В их суставах замер страх.

Джарен закрыл глаза, откинувшись на подушку. Боль в плече била электричеством по всему телу, но он предпочитал ее игнорировать; символы Альянса на футболке, жгли глаза, и хотелось их сорвать с белой ткани. Кровь перестала течь, в отличии от страха, разлившегося в груди. Где-то за окном уже стучал дождь, и картины, всплывавшие в воображении, не помогали справиться с этим ощущением банального одиночества. Пустота комнаты давила на веки, и турианец закрыл глаза, проваливаясь в сон. Кто — то кричал, и звуки криков бились о его голову, изнутри, царапаясь о глазницы с обратной стороны. Кто-то звал его откуда-то из темноты, из фиолетовой темноты, нарушаемой дрожащими лучами восходящего солнца, прожигающего хитин, знакомого до ужаса, и там, где эти лучи касались его кожи, начинали расти желтые цветы. Кто-то тянул к нему руки, покрытые синей кровью. Когда он проснулся, Сюзанна уже вернулась; ее форменный комбинезон был покрыт свежими синими пятнами. В руках была сумка, и девушка бросила ее на пол, будто бы избавляясь от какого - то веса на своих плечах. — Ты кого — то нашла?.. — он попытался сесть, но руку пронзила острая боль. — Нет. — девушка подошла к нему, осмотрев рану, и потянулась к аптечке. — Врешь. Руки девушки тряслись. — Она умерла прежде, чем я смогла помочь. Джарен посмотрел на девушку; та, отвернувшись, набирала что-то в инъектор. На темной коже под глазами было странно влажно, и Джарен подумал, что это необычно. Медик провела рукой по его плечу, снимая бинты, и ввела жидкость куда — то в запястье. Затем перевязала плечо, пряча глаза, и Кериус выдохнул, прежде, чем она отошла. — Ты не виновата. Девушка замерла; ее руки лежали на плечах, по ним уже бежал свет появившейся за окном луны. Она не ответила. Прошла к шкафу, взяла одежду, отошла в другой конец комнаты. Джарен спросил, стараясь быть громче: — Что в сумке? — Еда, вода, медикаменты — здесь недалеко склад. К счастью, там не только человеческие припасы. — Да, наш капитан упоминал о чем-то подобном. Нам повезло. — Да. — голос девушки казался отстраненным, но она все же встала, уже одетая в простые штаны и футболку, и продолжила: — Надеюсь, теперь нам ничего не грозит — пожар почти прекратился, а военные ушли. — Думаю, ваши солдаты случайно подожгли местный завод — там много огнеопасных материалов. — Похоже на то. — Сюзанна села в кресле, и начала разбирать продукты, — Тут только сухой паек… — Это проблема? — Тебе нужно восстановить силы, а этого не хватит. Она протянула ему порционный пакет, и он усмехнулся: — Ты меня недооцениваешь. Сюзанна покачала головой. Зачем спросила, распаковывая свой пакет с едой: — Можно вопрос? — Задавай. — Джарен проглотил кусок вяленого мяса. — Как ты оказался на той башне? Кериус непонимающе поднял бровь: — В каком смысле? — Просто… — девушка пожала плечами, — Тебе всего пятнадцать, и… — И? Ты не знаешь, но у нас военная служба начинается с пятнадцати лет, так что… — Но, разве… — Разве что? Сюзанна окинула его взглядом, в котором читалось что — то похожее на испуганное сожаление: — Но ведь ты еще ребенок! Турианец прыснул: — Может и так, по человеческим стандартам. Не по турианским. Я уже почти год как в армии. — То есть, как ученик? — Можно и так сказать. — кивнул турианец. — Тогда как ты оказался на передовой? — Почему тебе это так интересно? — турианец почувствовал, как его начинает клонить в сон: еда и обезболивающие делали свое дело. Девушка зевнула: — Не понимаю, как можно отправить подростка на войну… — Обсудим это утром. — отрезал турианец, откладывая остатки еды. Лежа лицом к стене, он слышал, как девушка за его спиной стает с кресла, что-то убирает, и выключает свет; затем ложиться на кровать где-то в другом конце комнаты. Свет луны играл с его отражением в металлическом стекле стены, и в голове вертелся вопрос, бившийся о хитин, вместе с запахом сгоравших где-то за окном деревьев. «Насколько она права?» Джарен! — он оборачивается, снимая наушники, в которых раздается спокойная музыка. — Привет. — Джарен улыбается, обнимая друга; наслаждаясь тяжелыми руками на своих плечах, прижимающих к себе, испуганных. — Не представляешь, как я сейчас рад, что мы идем на службу так скоро — и вместе. — в золотых глазах сверкает грусть, и Кериус спрашивает, привычно, заранее зная ответ: — Отец?.. — Забей. — турианец отмахивается, а затем спрашивает: — Куда пойдем? Джарен пожимает плечами, и друг смеется. Они идут по улице, болтая о чем-то, пока не доходят до своего любимого места: стена перед заброшенным заводом достаточно широкая, чтобы улечься на ней. Джарен что-то набрасывает в блокноте, пока друг рассказывает о произошедшем на курсах. Кериус кивает, и замечает, что знакомый голос становится все тише, а турианец начинает засыпать, но прежде скидывает с себя куртку, и Джарен замечает синяки на его руках, на приятно гладкой коричневой коже. Друг зевает, и Джарену кажется, что тот почти спит; он смотрит, как покрытые черным хитином руки медленно расслабляются, теряя опору реальности под ними, и понимает, что парень упадет, если заснет. Турианец осторожно подтянул друга на себя, так, чтобы тот опирался на его костяной воротник. Тот сонно что — то промычал, чтобы затем сползти вниз, устроившись на чужих коленях, и окончательно уснуть, потянувшись. Теплое солнце бежало по их лицам; Джарен рисовал эти лучи, играющие на граффити на стене напротив, и спрашивал себя, почему ему так нравится тяжесть чьего — то тела на его коленях? Друг дышал тихо, размеренно, темные мандибулы легонько дрожали во сне, пощелкивая. Он лежал, изучая лунные отсветы на стене, и дожидался, когда дыхание инопланетной девушки где — то слева станет тихим и спокойным. Затем он поднялся на ноги и прошел в ванную. Пока холодная вода бежала по его пальцам, он поднял взгляд на зеркало: в поверхности отражалось усталое лицо. Он отвернулся, сбрасывая остатки воды с пальцев, и подошел к окну. Рука почти не болела, но в голове что-то трещало, и он прижался лбом к холодному стеклу, представляя, что за ним еще есть кто-то живой. Надеясь на это. Он вернулся в кровать; собственная беспомощность пугала, но он чувствовал слабость в ногах, треск в голове, легкую немоту в пальцах раненной руки, и понимал, что в чем — то человек была права — он сейчас никому не поможет. Турианец потянулся к броне, оставленной на полу, и достал из крохотного кармашка мягкий грифель и крошечный, дешевый блокнот. Портрет выходил отвратительно — пальцы, казалось, не слушались, и на бумаге отображалось только жалкое подобие такого родного, нужного, знакомого лица. Он сел на кровати, отложив карандаш; бросил еще один взгляд на небо, медленно закрываемое облаками, будто бы на звезды, танцующие на небесной сцене, опустился занавес, будто он был героем какой-то пьесы — и Джарен только надеялся на счастливый конец. Сон подкрадывался к глазам, и постепенно победил изможденное сознание — Кериус уснул, вглядываясь в оставленный на столе набросок, подписанный застревающим на языке именем. «Ривер» — грубая, осторожная приписка в смятом уголке бумаги, которая постепенно растворилась в опять подступившем забытье. Руки с черными пластинами хитина накрыли его собственные; фиолетовые татуировки, похожие на его собственные, сверкали в темноте; золотые глаза, до которых дотягивалось его собственное дыхание, призывно сверкали, будто что-то спрашивая, о чем-то вопрошая, чего — то желая… Он проснулся: в горле было невозможно сухо, руку сводило, пальцы затекли. Сюзанна заметила, как он заворочался, и подошла быстрым шагом, уже одетая в свой комбинезон: — Ты как? — Нормально. — он сел, стараясь не напрягать руку, и зевнул, щелкнув мандибулами. — Я сменю повязку, когда вернусь. — девушка застегнула сумку на поясе, — Поешь, ладно? Он кивнул, и она продолжила: -Обезболивающие введу, когда вернусь — потерпишь? Я боюсь переборщить с ними… — Переборщить? — Дать тебе слишком много. — она поправила бинты, — Скажешь, если поймешь, что стало хуже, хорошо? Он только еще раз кинул, и взгляд медика задержался на тумбочке: — Ты рисуешь? — Очевидно. — Красиво… — девушка дотронулась до рисунка, — Что значит надпись внизу? — Имя. — Твое? — Нет. Поллок подняла на него взгляд, и замерла, всматриваясь в его глаза, будто ища в них ответы на свои вопросы; и получила их, заметив, как турианец сжал ткань когтями, будто бы ненароком. Потом она поднялась на ноги, и произнесла, уже направляясь к дверям: — Я скажу, если увижу кого-то похожего, ладно? Он ответил не сразу; дверь почти закрылась за ней, когда Кериус выдавил, через силу, сопротивляясь противоречивым мыслям, роящимся в голове: — Спасибо. Он надеялся, что она услышала. Он не знал, что девушка улыбнулась, вспоминая неровность линий рисунка — эмоциональных, рваных. Джарен встал с кровати: в руке роились осколки зудящей боли, но слабость в ногах, казалось, почти исчезла. Турианец, почти не чувствуя вкуса, проглотил оставлен на столе декстро-паек, и спросил себя, как много он готов будет рассказать любопытной девушке. Он смеется, запрокидывая голову, и Кериус ловит себя на том, что его взгляд замирает на чужой шее, будто бы притягивающей его. Турианец, идущий рядом, перестает смеяться — опускает взгляд на него, и в золотых глазах играют озорные искры, как всегда, но в этот раз Джарен смущенно отводит глаза, делая вид, что чем-то отвлечен. Он спрашивает себя, хочет ли вообще что — то ей рассказывать, имеет ли это смысл и значение — но как только в голове появляются мысли о том, что он хочет, должен, обязан, мечтает пойти на поиски — боль в руке вдруг возвращается с удвоенной силой, и он едва сдерживает стон. Конечно, он слишком слаб — как же иначе? Сильные руки помогают ему встать, и он поднимается на ноги, осторожно, не спеша. В груди все еще горит огонь, но ладони уже не болят. — Хорошо, что я был рядом. — в субгармониках сквозит искренний ужас, скрытый за заботой, — И как же хорошо, что я так и буду рядом. Джарен улыбается этому воспоминанию, и даже пожар, горящий в разрушенных мышцах, не может сейчас стереть с его лица эту улыбку, полную надежды. Он хочет рассказать все человеку, только чтобы она и правда заменила его там, в сгоревших остатках колонии, искала… Он тянется к блокноту и начинает рисовать. Они снова сидят на стене: бетон под ногами нагрет солнцем, танцующим на мандибулах сидящего напротив турианца. Тот усмехается собственной шутке, Джарен смеется в ответ, тихо, мягко. — Не боишься? — спрашивает друг, и Джарен отвечает, пытаясь звучать уверенно: — Все проходят через учебку, Ривер. К тому же, ты будешь рядом. Верно? Мейкс кивает, и наклоняется к нему, вдруг оказываясь слишком близко, слишком «рядом», дышит куда — то в шею. — Так близко, как ты того захочешь. Кериус смущенно отстраняется, и видит усмешку темных мандибул, видит что-то неизведанное в выражении выученного наизусть лица — и прячет блокнот в карман, не заканчивая рисунок. — Мне пора. — Встретимся на днях? — он говорит спокойно, привычно. Сердце Кериуса готово разорвать грудь, вылететь из нее, пульс бьет в ушах барабаном, мешая думать, идти, дышать.  — - Конечно, — он усмехается, — Когда захочешь. Джарен спускается вниз, на мягкую траву, земля пружинит под ногами. Силуэт друга, сидящего на стене, врезается в память — высокий, хрупкий, он сидит, опустив одну ногу вниз, и согнув другую в колене, и смотрит куда-то в сторону, руки лежат сзади, гибкие, красивые. Отчего — то Джарен, уходя, уверен, что его провожает взгляд расплавленного золота этих глаз, и от этого знания по всему телу бежит приятная дрожь. Он уходит, сдерживая глупый, счастливый смех. На бумаге — силуэт на фоне солнца, все тот же, он так и остался в памяти, и простого умения не хватает, чтобы передать его живость, его искру, его чувства, все это бурлит на кончиках пальцев, но не может вырваться наружу. Боль становится нестерпимо жгучей, а он все сидит, смотрит куда — то в пустоту, ведь больше он ничего сейчас сделать не может — только ждать, и молить Духов, чтобы ему хватило сил выжить. Он думает, что ему должно хватить этих сил: однажды ведь хватило, тогда ведь хватило. Они подходят к стене, и Ривер привычно собирается залезть наверх, но Джарен останавливает его, кладет руку на костяные ключицы, и спрашивает: — Как думаешь, мы еще окажемся здесь? Ривер непонимающе моргает. Потом усмехается, и поднимаясь наверх, протягивает ему руку, помогая залезть на их такое личное, скрытое ото всех, тайное место: — Я очень надеюсь, что так. Джарен уже наверху, но он не выпускает чужой ладони: отчего-то по нему бьется все, что он замечал в Ривере, каждая вещь, которой он восхищался: начиная с тепла этих рук, заканчивая его голосом, субгармониками, в которых играло что-то совершенно незнакомое — и прекрасное. Мейкс замирает, и кажется, что он не дышит; Джарен, оставшийся около края, смотрит на него снизу вверх, и крепче сжимает его ладони, ища в них опору. А потом он целует его, закрыв глаза, прижимаясь к теплым жвалам, ведет по ним языком, наслаждаясь привкусом чужого тела, теплом чужого дыхания. А потом по глазам бьет страх, и Джарен отшатывается, испуганно разжимая пальцы, балансирует, надеясь упасть, провалится от стыда, ударившего по сердцу, но, когда голубые глаза открываются, он видит только знакомую улыбку. Ривер тянется к нему, ведет ладонью по татуировке на лице — и утягивает в уже настоящий, чувственный поцелуй, переплетая их несмелые языки, прикусывает серые мандибулы, и, несколько секунд спустя, когда нужно глотнуть воздуха, прижимается к чужому лбу. Мягко, ненавязчиво, но не отпуская. — — Ривер… — Джейсон выдыхает имя ему в шею, обнимая, совсем иначе, чем раньше, и Мейкс улыбается, почти смеется от счастья, когда сердце в груди наконец понимает, что у него больше не причин разрывать тело на части — ведь главная причина снова тянется к его лицу, целует его, осторожно кладет руки на пластины на его шее, щекочет, и нагло крадет его дыхание. Джарен улыбается, вспоминая, как они тогда разбежались — простое обещание связаться чуть позже было произнесено виноватым, испуганным голосом; а дорога до дома растворилась в воспоминаниях, в надеждах. Они даже не успели написать друг другу и сообщения — оставалось два дня до отъезда в учебку, и Ривер просто встретил его, когда он вышел из дома следующим утром — Кериус уже не мог вспомнить, зачем. Он помнил только наглые руки на своей талии, не менее дерзкие поцелуи, и слова, простые и банальные, такие характерные для подростков, такие наивные: «Будь моим парнем.» И только его, не менее банальный, кивок. Если бы все было так просто. Время бежало быстро; он лежал на кровати, дремал, пытаясь забыть о саднящей боли, когда Сюзанна вернулась. — Нашла кого — то? Нет. — девушка покачала головой, — Никого живого. Прости. Он тоже покачал головой: — Перестань просить прощения, человек. То есть… Сюзанна? — Можно и так. — она улыбнулась, и отошла, наливая себе воды из-под крана, — Ты как? — Нормально. -он повторился. — Значит, хреново. — она подошла к нему, отставив стакан. — Надо сменить бинты, и сделать инъекции. — она уже привычно стянула с раны бинты, — Выглядит неплохо… Тебе везет. — Ты уже говорила. — он молча наблюдал за ее действиями. — А ты обещал рассказать, как оказался в той башне. — заметила она, когда закончила. — Тогда мне стоит поспешить с рассказом, пока укол не подействовал. — он сел на кровати, и начал говорить, пока Поллок, устало, небрежно, стягивала с себя перчатки и разбирала сумку с медикаментами — в который раз, будто бы это помогала ей не думать о чем-то. — Мы были на патрульном корабле, когда начался конфликт с вашей расой — новобранцы, которых обучали всему, где и как придется. — в голосе турианца сквозила усмешка, — Когда ситуация на Шаньси стала напряженной, нас отправили сюда. Наш взвод обустроил здесь, в уже занятой Иерархией колонии, что-то вроде базы; мы справились с несколькими наемниками, но не более того; никто не ожидал, что тебе получат подкрепление. Девушка кивнула: — Альянс решил, что пахнет жареным, и отправил сюда Второй Флот. — В общем, когда ваши солдаты пошли в прямую атаку, командование решило, что колонию стоит удержать; капитану понадобится снайпер на передовую, и выбрали меня. — Неплохо стреляешь? — улыбнулась Сюзанна, — Жалеть будет не о чем. — фыркнул турианец, — В общем, выбора мне не дали, да и не должны были. Дальше, думаю, ты все знаешь. Девушка еще раз кинула, забавно встряхнув прической. Потом — спросила, осторожно, будто бы боялась спугнуть. — А тот турианец, которого ты нарисовал?.. — Его зовут Ривер. — Джарен выпустил из себя имя прежде, чем успел остановить себя, — Он мой… друг. Если девушка и почувствовала заминку, виду она не подала. — А он?.. — Остался в том конце колонии. Мог и выжить, если ему повезло. — Джарен пожал плечами, стараясь сыграть безразличие, — Есть разные шансы. — Это его ты так хочешь пойти искать? — девушка подалась вперед, будто пытаясь увидеть на его лице хоть какие — то эмоции, но Кериус отвернулся.  — Я всего лишь хочу понять, что я должен делать дальше. Вот и все. — сон снова скрутил его, будто бы навалившись сверху. — Ложись. — Поллок заметила это, — И я обещаю, что скажу, если найду кого — то похожего, слышишь? Ее слова растворились в его собственном дыхании. — Слышишь?.. - Джарен, на помощь! Знакомый голос разрывал пламя, несся сквозь него обрывком неба, света, облаком тумана и мыслей, спорящих с самими собой. Эти мысли шептались, жужжали, точно рой, и пугающе, истерично жалили его кожу. — Джарен, помоги! — хриплый, задыхающийся голос. Огонь вокруг все ярче. — Пожалуйста! — знакомый, теплый, испуганный голос. Мертвые глаза. Он резко сел на кровати; боль в плече была на удивление слабой, спокойной, тихой. Сюзанны уже не было в здании, только два пайка остались на столе, пластик сверкал в ярком солнце. Джарен встал на ноги, замечая, что это сделать уже гораздо легче. В ванной, в зеркале, при свете, он заметил, что след от укуса еще не сошел с шеи, нет. Яркое пятно, неясной формы и очертаний, светилось синим на серой коже, вызывая неясные эмоции. Стыд. Не боишься, что нас увидят? Ривер только усмехнулся, осматривая пустой коридор корабля: — Не -а. — турианец нагло прикусил его шею, заставляя выдыхать заветное имя, пронзенное страхом разоблачения — и, одновременно, наслаждением от столь близкого контакта с чужим телом. Джарен провел по следу когтями, ища остатки этих прикосновений, остатки живого, настоящего, важного. Испуг. Они смотрят кино, и его рука слишком лично, честно, открыто сжимает руку Кериуса. Тот, стараясь быть как можно тише, спрашивает, не страшно ли Риверу. — …Это же комедия. — золотые глаза непонимающе моргают в темноте, и Джарен только качает головой, крепче сжимая тонкие пальцы где — то в темноте, чувствуя, как по ним бежит уже знакомое электричество. Джарен усмехается сам себе в зеркале, будто не веря, что его когда — то беспокоили такие мелочи. Сейчас — лишь бы выжить, увидеть, хотя бы просто узнать. Спокойствие. Они болтают, стоят бок о бок, вокруг — вроде бы есть кто-то, так же мирно разговаривающий, и наполняющий воздух тонким перешептыванием чужих мыслей, но одновременно нет никого: только они, вдвоем, обсуждающие какие — то мелочи, как и раньше; только Ривер, в котором хочется замечать каждую подобную мелочь, хочется зарисовывать их, придавая каждой линии на шершавой бумаге его характер, его интонацию, хочется зарисовать его душу. Они смеются вместе, и это потрясающе прекрасно. Джарен хочет перестать думать об этом, хочет попытаться прикинуть, каковы его шансы вырваться с этой планеты, но он не может: синий след на шее возвращает теплые, надоевшие, реальные воспоминания. Незавершенность. Он не знает, когда понял, что поцелуев ему мало; но знает, что сразу заклеймил это чувство, назвав постыдным, неправильным; он спрятал его за наивной улыбкой, и пытался забыть, утопая в истерически реалистичных снах, от которых парень уже не мог убежать. Они преследовали его, наглые, опасные, знакомые: все прикосновения в них казались реальными, все движения — правильными, а все слова, звуки, стоны — нарочито громкими. Джарен спрашивает свое отражение, что было бы, обрати он хоть частицу этих снов в пугающую реальность; смотрит на свои мандибулы, шею, плечи, и спрашивает себя, было бы ему легче, воплоти он хоть часть своих фантазий, хватило бы у него духу, привести их в правду, сделать чем-то большим, чем синяки на коже да тепло внизу живота, такое приятное днем и так раздражающее ночью? Отражение, слава Духам, молчит, и Кериус покидает ванную, пытаясь поправить бинты, сквозь которые видна уже свернувшаяся медь крови. Уже поев, турианец, острожный, потянулся к броне, понимая, что не сможет дольше сидеть здесь, игнорируя совесть. Та казалась ирреально тяжелой, но за окном над сгоревшей колонией кружили, крича, какие-то птицы, и их голодные крики настораживали внимание. Пистолет лег в ладонь, привычно, надежно и просто; и Джарен только понадеялся, что ему удастся найти патроны. Джарен прошел к дверям, предпочитая игнорировать слабость в ногах, мешавшую идти, и покинул здание, вдохнув влажный, после дождя, воздух. Он прошел влево по улице, прислушиваясь к жуткой, пробирающей до костей тишине. Выйдя на главную улицу, он посмотрел направо, туда, где колония обрывалась, и где виднелись еще одни пограничные башни. Турианец двинулся вперед, медленно, оглядываясь вокруг; несколько тел лежали на дороге — человеческие, с простреленной броней, неестественно выгнутыми руками, в лужах уже спекшейся крови, почти не смытой дождем. Вокруг танцевали остатки пепла, а воздух настолько пропах горелым, что, казалось, с небес на этот маленький город упал ад. Джарен шел осторожно, стараясь быть как можно тише, вперед, старясь не смотреть вокруг, надеясь, что он сейчас не услышит стона или мольбы о помощи. Вместо этого он услышал, откуда-то из переулка, успокаивающий человеческий голос- знакомый, испуганный, дрожащий, будто бы девушка плакала; турианец метнулся за угол, и выглянул, надеясь остаться незамеченным. Сюзанна стояла на коленях перед кем-то; этот кто-то явно был турианцем, но Джарен испуганно замер, не в силах сойти с места, страх подавил необходимость подойти, проверить… Судя по Сюзанне, турианец умирал — она даже не доставала аптечку, только шептала что-то, что должно было успокоить нервно дрожащего турианца в ее руках. В голове вертелся один — единственный вопрос, но тишина не давала ответить на него, а Поллок, напротив, заговорила громче, и Джарен понял, что турианец умирает. Вопрос бился о сознание, вынуждая сорваться с места, практически подбежать к девушке, и наткнуться на ее удивленные глаза. Турианец уже не дышал, коричневый хитин был оплавлен, а карие глаза закатились назад; лицо, обезображенное пожаром, вряд ли многие смогли бы опознать, но Джарен теперь знал точно — не он. Единственное, чего он не мог понять, принесло ли это знание хоть какое-то спокойствие. — Джарен! — девушка наконец докричалась до него, обхватив руками, нащупав тонкую нить пульса, чертыхнулась, и попыталась помочь турианцу встать на ноги, — Что ты творишь? — Я… — он вдруг понял, что не может отговариваться, что дрожь в ногах все же побеждает. — Я не просто так велела тебе сидеть в здании! — девушка взяла его под плечо, осторожно, и потащила в сторону их укрытия. — Мне плевать. — огрызнулся он, — Завтра я иду с тобой, понятно? Сюзанна промолчала, и он продолжил: — Если к трупам на этих улицах добавится мой — это не твое дело. Стараясь звучать уверенно, он сбросил ее руки, и сам спросил себя, насколько по детски сейчас себя ведет. Они вернулись в здание, а он вернулся к кровати. Забытье пришло быстро, удалив боль из плеча, и он только помнил, как теплые руки стягивали с него броню, оставляя в беззащитном одиночестве. За глазами осталась только непроглядная темнота, забытье, усталое, нарушаемое уколами — неясно, шприца или совести — куда — то в плечо. Он проснулся ночью. Сюзанна спала, тихо дышала, сжав в руках подушку, смяла простыни, словно ей снилось что-то, горящее, яркое, слепящее ее разум. Джарен отошел к двери, вышел наружу, задыхаясь ночным воздухом; эмоции бились в груди, вызывая что-то, невозможно близкое к истерике. Он готов был списать все на препараты, но не мог. В голове золотые глаза искали его, преследовали, притягивали. В реальности в горле становилось все суше, а шаги распадались на части. — Ты как? — тихий шепот где-то над ухом, и Джарен улыбается, потом шепчет в ответ: — Нас увидят, Рив. Ривер смеется, прижимая его к себе, и спрашивает, уже серьезнее, взволнованно: — А по правде? Кериус отворачивается. Они сидят, окруженные якобы спящими товарищами — но все знают, что это не так. Мало кому сегодня удается уснуть — но у каждого есть причина, оставшаяся в памяти, впечатавшаяся в нее одним ударом пули, одним выстрелом. — Я убил другого разумного. Как думаешь, сейчас хоть кто — то в этой комнате в порядке? Ривер согласно отводит глаза, щелкая черными мандибулами, и наблюдает за ним: Джарен сидит, опустив плечи, и мнет тонкие серые пальцы, и Мейкс смотрит на это — а затем кладет голову на эти тонкие плечи, явно наслаждаясь их теплом, пытаясь успокоить. И Кериус думает, как многое он отдал бы, если бы они и правда могли вот так сидеть, ничего не опасаясь. Но он отстраняется, и голубых глазах сверкает вина, сожаление, в них играет столько тягучих «если бы», что становится холодно. Ривер осматривает комнату, убеждаясь, что на них не смотрят, и накрывает тонкие пальцы своими, тянет за собой. — Идем. — шепчет он, и Джарен подчиняется, решая, наконец, довериться, и идет за ним по темным коридорам куда-то в сторону выхода. Джарена так и тянет спросить, куда они идут, но ему не хочется нарушать немое волшебство; они выходят на лестницу, поднимаются на крышу. В щелях между бетоном пробиваются цветы, ярко-желтые, мелкие, с тонким, витающем в воздухе запахом, приятном и нежном; ночной воздух обнимает, обволакивает, прохладный, и Джарен вдруг понимает, что он наконец вспомнил, как дышать. И он дышит полной грудью, чувствует, как Ривер отпускает его руку, и подходит к самому краю, счастливо дыша, наслаждаясь собственной жизнью, искра которой клокочет в груди, пьяная, невероятно нужная, прекрасно обаятельная в своей независимости; он наполняет легкие, пропитываясь этой ночью, словно никогда раньше он не дышал по-настоящему. Кериус оборачивается, и смотрит на Ривера, прислонившегося к стене, улыбающегося ему. «Спасибо» вылетает из груди, и Ривер подходит ближе; плечи Джарена дрожат, и он накрывает их, будто пытаясь забрать эту дрожь. Они стоят, и Ривер мягко ведет по костяному гребню Кериуса. Они спускаются вниз, и, где — то между пролетами, Джарен останавливается, и тянется к черному хитину чужих жвал, силясь запомнить этот момент, силясь забыться в поцелуе, в мягких руках, обнимающих его талию, в наивных касаниях языка, острожных, будто бы Ривер боится сломать его. Джарен делает несколько шагов назад, прижимаясь к стене, не разрывая поцелуя, усмехается, давая понять, что бояться нечего. Давая понять, что он доверяет. И Ривер прижимается к нему, переплетая их ноги, и наглый язык скользит по шее, и ночной сквозняк с крыши достигает их спин, но им все равно, и только желание клокочет в груди, вырываясь наружу в наивных поцелуях, у легких укусах где-то на плечах, в тихом полустоне-полусмехе, летящем по пустым коридорам, и в осторожных, наивных объятиях, после которых в теле остается жар, после которых сны становятся слишком яркими. Ночной воздух искрит кровью и пеплом, и от этого только хуже, стоит подумать, что где-то в этом пепле могут быть остатки, частицы, осколки турианца по имени Ривер Мейкс. Утро вступает в свои права до ужаса медленно, боль в руке почти уходит, когда с кровати встает заспанная Сюзанна; волосы растрепаны, на ресницах — остатки сна, надоедливые; Джарен резко закрывает блокнот, пряча осторожные наброски под шелестом страниц. — Ты вообще спал? — недоверчиво спрашивает девушка, и турианец кивает. Они завтракают в тишине, затем каждый собирается, не глядя на другого: в глазах Сюзанны слишком яркая, человеческая, искренняя злоба; на лице Кериуса танцует гибкий, живой, турианский страх. Они идут по сгоревшей колонии, и Сюзанна заглядывает в каждый дом; осматривает каждое тело; Джарен пытается не смотреть, но картинки врезаются в мысли, бьют по глазам наждачным молотом, и от окружающего его безумия к горлу подступает ком. Он все равно подходит к каждому телу, и слышит, как замирает дыхание, если на нем — такая же, как его собственная, кадетская броня. Сюзанна снимает с каждого тела шлем, и ищет на шеях пульс даже тогда, когда не видит в этом смысла; Джарен каждый раз боится моргнуть, смотрит на очередное знакомое лицо, и в нем мешается сожаление, скорбь — и радость. Потом он видит сгоревший корпус, видит, как провалилась та самая крыша, и вбегает внутрь, не слыша, как его зовет девушка. Все вокруг прогорело полностью, и вход в большинство комнат завален, пластик дешевых перегородок расплавился, и его жгучий запах мешает думать. Чье- то тело, почти полностью залитое этим пластиком, замерло около стены в неестественной позе; снять шлем не удается, и точно понять рост — тоже. Проход на крышу открыт, но Джарен не хочет туда идти, он только ударяет по стене кулаком, прежде чем покинуть здание. Сюзанна, обернувшись на лестницу, идет за ним. Пистолет на поясе раздражающе притягивает ладонь. Ривер, ищущий его взглядом, слишком далеко - не подойти, не позвать, но, тем не менее, несмотря ни на что, он откладывает этот взгляд в памяти, прежде, чем ему приходится отвернуться, следуя за отрядом. Он уже знает, что осознание придет позже — а пока он просто идет вперед, чувствуя запах сгоревших цветов где-то на краю своих мыслей.