Чума

«Иногда мне кажется, что трагические события истории, болезни и бедствия посылаются нам для того, чтобы мы одумались. Чтобы стоя на самом краю, между жизнью и смертью, сосредоточились на единственно важном. Чтобы вспомнили о том, что мы — ЛЮДИ». Из дневника доктора Дж.Р.Эклза

…Слабое пламя нервно подергивалось, то угасая, то снова взвиваясь вверх. Свеча чадила и мерцала, бессильно пытаясь разогнать окружающий мрак. Снаружи бесновался промозглый осенний ветер, и ветхую халупу, ставшую сегодня им ночлегом, продувало насквозь. Холод прочно обосновался внутри, пробирался под одежду, отгоняя сон и заставляя постоянно потирать мерзнущее тело, проникал всё глубже внутрь, желая свернуться клубком и навсегда поселиться где-то там, под кожей. Несмотря на это, глаза всё равно слипались, и Джаред то и дело вяло встряхивал головой в слабой попытке отогнать неумолимо одолевающую его дремоту. Тонкие бледные пальцы Эльты сноровисто двигались в слабых отсветах, аккуратно и точно накладывая тугую повязку. Рана на плече давно затянулась, но отголоски глухой пульсирующей боли в сросшихся мышцах все еще давали о себе знать. Вот как сейчас. Единственное, что немного утешало, — голова уже почти не болела. — Вот и всё, малыш. Иди и выспись как следует, — Эльта свернула остатки тряпицы и снадобий, тщательно уложила в свою необъятную суму и легонько потрепала его по голове. — Эй… В очередной раз вынырнув из сна, Джаред поднял глаза. В полумраке тонкие черты лица этой женщины неуловимо напоминали старинные гравюры итальянских мастеров, которые он однажды сподобился увидеть в фолиантах монастырской библиотеки. Вот только алые губы и темно-медные блики на волосах… В ней явно было что-то колдовское, пугающее. Словно прочитав мысли, Эльта усмехнулась: — Ну, юноша? И долго ты собираешься меня глазами прожигать? Не ровен час — не устою перед этим чистым и трепетным взглядом испуганной лани и упаду в твои объятия. Я женщина слабая, — к смеху Эльты присоединились и другие. Чад как всегда дурашливо хихикнул и ввернул: — Вы в очередной раз разбиваете мне сердце, мисс Харрис. И ради кого? Ради остриженного юнца! О, горе мне! — и задергал плечами, изображая рыдания. Джаред вздохнул — ну ведьма и есть — сокрушенно покачал головой и улыбнулся в ответ: — Чтобы Джеффри раньше срока свернул мою и без того пропащую голову? Нет уж. Лучше пойду спать, — он накинул рубаху и старое дырявое одеяло на плечи и поковылял в угол, где уже расположились на скамьях и посапывали остальные члены это странной актерской труппы. Сделав два шага, он обернулся — женщина, минуту назад игриво подначивавшая его, устало свернулась клубком в колченогом обшарпанном кресле и сосредоточенно штопала вышедший из строя театральный реквизит: платья, рубашки, куски занавеса. Сейчас, думая, что никто ее не видит, она выглядела гораздо старше своих лет. И Джаред до сих пор не уставал поражаться этому актерскому умению: столь правдиво и достоверно менять свой возраст в зависимости от обстоятельств и зрителей. Вряд ли он когда-либо постигнет до конца великое искусство перевоплощения. Словно почувствовав на себе чужой взгляд, Эльта вскинула голову и провела рукой по лбу. Джаред вздрогнул — этот жест… Так всегда делала мама, когда чинила его очередные разодранные порты. Когда-то давно. Еще до… Он прервал поток тягостных воспоминаний и уже без тени усмешки прошептал, обращаясь к Эльте: — Спасибо. За то, что рядом и помогаешь. Хоть и не обязана. Женщина внимательно посмотрела и лишь молча кивнула в ответ. Что-что, а моменты искренности Эльта Харрис — бывшая фаворитка одного из влиятельнейших вельмож Англии — умела ценить как никто другой. Джаред проковылял в угол и неуклюже примостился рядом с Олссоном. Здоровенный голландец уже давно храпел и против соседства явно не возражал. Дневной переезд вымотал не на шутку: городок, где они рассчитывали не только поработать, но и заночевать, был их приезду, мягко говоря, не рад. Поэтому сразу после представления (которое, к слову сказать, вышло довольно скучным — отчасти из-за того, что зрителей, пожелавших оплатить труд бродячих актеров, набралось не более десятка) между Джеффри Морганом, бессменным главой их небольшой актерской труппы, и местным шерифом состоялся короткий и весьма содержательный диалог, после чего труппе в спешном порядке пришлось отправляться в путь. А ночь застала их уже здесь, на забытом богом постоялом дворе в стороне от тракта. Пламя свечи медленно умирало, отдавая последние крохи света. За окнами разлилась непроглядная осенняя тьма, рождая в дремлющем воображении мрачные картины. Где-то в сознании звучали слова Моргана, когда он впервые вывел робеющего Джареда на крохотную сцену: «Наша жизнь — пламя свечи. Кто-то чуть тлеет, подсвечивая мир только себе, кто-то чадит и коптит, задымляя всё и вся, а кто-то горит ровно и сильно, даря свет и тепло другим, а если понадобится — вспыхнет ярким пламенем на излете и спасет чью-то жизнь. И мы сами выбираем, как светить». Засыпая, он еще некоторое время смотрел на мигающий огонек. А потом пришли воспоминания…

***

…Сердце заполошно колотилось где-то в глубине, а легкие рвались от натуги. Ноги — босые и израненные — все чаще оскальзывались и путались в щупальцах корней то там, то сям возникавших на разбухшей от постоянных дождей тропе, по которой он, в ужасе, задыхаясь, мчался прочь от монастырских стен. Позади, явно приближаясь, раздавались лай собак и крики преследователей. Перепрыгнув поваленную ель, Джаред оступился, упал на колено и взвыл от боли, судорожно схватившись за раненое плечо. Рука стала липкой и горячей, а в груди запульсировало резкой болью. Перед глазами заплясали кровавые мухи. Отчаяние, так старательно запрятанное поглубже, выползло наружу и вцепилось в горло ледяными когтями страха, удушая пониманием — уйти от погони ему вряд ли удастся. Но даже самый слабый в момент смертельной опасности делает отчаянный рывок в надежде на спасение. Джаред несколько раз с шумом вдохнул-выдохнул сквозь стиснутые зубы и, с трудом поднявшись и подволакивая ногу, двинулся дальше. Ряса, подхваченная здоровой рукой, то и дело цеплялась за ветки, и суровая ткань, жалобно треща, рвалась, оставляя преследующей его своре куски серых меток. В какой-то момент силы его настолько покинули, что в голове заметалась мысль: я — грешник и подлец, я заслужил эту кару. Надо просто остановиться и ждать. Вместе с сорванным дыханием из груди вырвался сухой всхлип. Джаред зажмурился, пытаясь сдержать слезы. Нет! За свои злодеяния и грехи я отвечу — перед небом и людьми. Но не сегодня. Я не хочу умирать сегодня! Он снова рванулся вперед. Внезапно тропа резко ухнула вниз, Джаред мгновение балансировал на краю, размахивая рукой и пытаясь ухватиться хоть за какую-нибудь чахлую ветку. Но ощерившиеся скользкими ветвями предатели-осины(1), росшие на самом обрыве, трясли ветками в дюйме от его лица, а ветер, словно издеваясь над измученным беглецом, задирал их кроны все выше и выше. Под ногами оказалась пустота, и Джаред, теряя сознание от боли, кубарем покатился вниз, в глухие тисовые заросли. Последнее, что он слышал вдалеке — визг и подвывание остервеневшей от долгой погони своры…

***

«Притчу о том, как в банку со сметаной попали две лягушки, слышали многие: Одна лягушка смирилась и утонула, а вторая продолжала бить лапками по сметане, барахтаться в надежде на спасение. Под ударами ее лапок сметана загустела и превратилась в масло, это позволило упрямой лягушке обрести опору и выпрыгнуть из банки. Мораль той притчи: каждое живое существо имеет врожденный инстинкт самосохранения, запускающий скрытые резервы организма при определенных условиях. Каковы условия эти, и почему даже неизлечимо больные продолжают жить и чудесным образом исцеляться? Сей феномен завладел моим вниманием с самого начала врачебной практики и не оставляет до сих пор, вызывая живейший интерес. На собственном опыте я изо дня в день все более утверждаюсь в мысли, что излишняя жалость к себе, злоба, ненависть, зависть мешают выздоровлению, нельзя избавиться от страданий и недугов, не изменив своего характера, отношения к жизни. Воля к жизни, чувство собственного достоинства при любых обстоятельствах и чистота помыслов и деяний — вот что делает нас сильными изнутри. Да простят меня святые отцы наши». Из дневника доктора Дж.Р.Эклза

***

…Очнувшись, он долго лежал, пытаясь понять, почему вокруг так темно и тихо. Память возвращалась частями. Рана, бегство. Его преследователи — где они? Не слышно голосов и собачьей грызни… Может, это был просто очередной кошмарный сон? И Джаред вот-вот проснется у себя в келье, полюбуется едва забрезжившим рассветом и сомкнет в покорности ладони, дабы встретить новый день молитвой, а после поспешит на утреннюю службу в храм? Да нет же! У него сегодня свидание со Стивеном. Ну конечно! Они в очередной раз придумали новое укрытие для своих тайных встреч, потому что в прошлый раз их чуть не поймали. Там, в деревне, возле старой мельницы… Голова загудела, кровь запульсировла в горле, он сделал судорожный вдох, и реальность обрушилась на него со всей своей чудовищной истиной. Монастырь остался далеко позади. Как и его размеренная и спокойная жизнь послушника. А Стивен — сердце затрепыхалось, а потом пропустило удар — Стивен мертв. Окровавленный, он остался лежать там, на старой мельнице, уставившись мертвым взором в небеса. Кем бы он ни был, упокой Господь чистую и добрую душу его. Потому что Джареду туда не попасть. Его место в аду, в самом его пекле. Непрошеные слезы потекли, согревая соленой горечью оледеневшие щеки. Они (щеки? слёзы?)), преследователи?) бросились в погоню, осыпая его проклятьями. Убийца — кричали они — твоё место на плахе. Быть может, он уже в аду? И вот-вот языки адского пламени начнут лизать его босые окровавленные пятки? Джаред попытался сесть. Удалось лишь с четвертой попытки. Все тело онемело от холода, но это и хорошо — притупилась боль в рассеченном плече. Да и кровить стало меньше. А дышать, наоборот, трудновато — одно ребро точно сломано. Но, как ни странно, падение сохранило ему жизнь. Он покрутил головой,озираясь. Этот овраг, так кстати оказавшийся на пути, судя по всему, был руслом безымянного ручья: где-то внизу, поблескивало тусклое зеркало воды. До дна в своем падении Джаред не долетел. Значит, придется спускаться. Он пойдет по ручью, чтобы сбить погоню со следа.