Чума

Спуск показался вечностью. Тело отказывалось слушаться напрочь, но Джаред упрямо двигался, беззвучно охая, когда становилось особенно больно. Дюйм за дюймом он спускался все ниже. Еще шаг — и в ступни, прикрытые лишь дырявыми башмаками, вонзились сотни ледяных иголок. Выстывшая за ночь вода в ручье тут же заполнила все бреши в истертой временем обуви. От неожиданного холодного касания он задохнулся и, потеряв равновесие, чуть не брякнулся прямо в грязную холодную жижу под ногами. Вовремя спохватившись, уцепился здоровой рукой за торчащую из земли ветку. Потом долго стоял, шатаясь на дрожащих ногах и переводя дух. Святые угодники! Не хватало еще вымочить робу(2) — единственную сухую вещь, оставшуюся на нем, и благополучно загнуться от холода. Проведя руками по серой ткани, в которую были затянуты плечи, Джаред потер друг о друга немеющие ладони. Надо выбираться отсюда. Второй раз оторваться от преследователей ему не удастся. Скоро ночная темень рассеется окончательно, а дневной свет — не лучший товарищ для беглого монаха. Следующий час он плелся вдоль ручья, то и дело озираясь и прислушиваясь. Вокруг не было ни звука, только живой голос леса: кроны шумели, отряхивая капли пролитой небом влаги, ветер свистел негромко в ветвях, издалека донеслось волчье пение, но сразу стихло. И звук этот не пугал — успокаивал. Лесу не было до бедного Джареда никакого дела. В который раз парень согласился с услышанным когда-то в детстве от одного проповедника: нет худшего врага человеку, чем сам человек. Ибо ни один зверь не способен дойти в страхе своем до безумия и убийства. Жаль только, что слова эти стали последними в жизни мудрого старца. В тот день десятилетний мальчик по имени Джаред Падалеки, один из немногих выживших в зачумленной девонширской деревеньке, осиротевший в одночасье, увидел воочию — до чего может довести людей ожидание смерти. Еще догорали костры на братских могилах умерших от чумы, еще бродили по дворам чудовищного вида соглядатаи, проверяя карантинные дома. А на площади десяток выживших, озлобленных и напуганных односельчан устроили расправу над пришлым проповедником. Он почти не сопротивлялся, лишь молился и взывал к их сердцам и душам. Тщетно. Джаред, спрятавшись за повозками, смотрел и беззвучно рыдал, вцепившись зубами в кулак. Чума пришла в их деревню вместе с обозом голландских торговцев, собрала свой кровавый урожай и отступила три месяца спустя. Выжившие голодали, выскребали остатки запасов из кладовых. Но чужакам сюда хода не было. Не прошло и полугода с того момента — Джаред ушел из родной деревни и поселился в монастыре, решив посвятить свою дважды дарованную ему жизнь Господу. Позже он много думал о том, не было ли его решение свое образным искуплением. И годы спустя в жизненно важные моменты перед взором его вставал образ несчастного старика-проповедника и лица односельчан, полные желания уничтожить то, что несет им угрозу. Именно это он прочел в глазах людей, окруживших его в тот роковой вечер на старой мельнице. И доказать свою невиновность у него не было ни малейшего шанса. Стало быть, выходов всего два: вернуться в монастырь, упасть к ногам настоятеля, рассказать правду о том, что произошло, и уповать на божью милость и человеческое милосердие. Или бежать, скрываться, покуда хватит сил. Итог у каждого из этих путей все равно лишь один: его схватят, осудят и повесят. …Овраг остался далеко позади. Лес потихоньку редел, что означало лишь одно — Падалеки приближается к человеческому жилью. Вдалеке, в просвете между деревьями, показались соломенные крыши и сизый печной дым, плывущий вдоль горизонта. Джаред вновь почувствовал, что голод, усталость и ранение берут верх над ним. Он упрямо переставлял ноги до того момента, пока окончательно не выдохся и не опустился на землю, привалясь спиной к стылой от утренней росы сосне. Еще некоторое время он силился подняться, но, увы, сил у него более не осталось. Последнее, что он помнил, проваливаясь в спасительное забытье, — размытую фигуру с отливающими медью волосами…

***

Джаред выпутывался из тяжелого сна-воспоминания, словно из рыбацкой сети. А когда, наконец, открыл глаза, понял, что ночь прошла, утро вступило в свои права, а мирно храпящего рядом Олссона и след простыл. Джаред потянулся, с удивлением отмечая тот факт, что рана его абсолютно не беспокоит. — Как ты, малыш? — Эльта все так же сидела в кресле. Вот только вместо нитки с иголкой в руках у нее были пожелтевшие листы бумаги. Она слегка повернулась, демонстрируя точеный профиль. — Голоден? На столе под тряпицей немного хлеба с сыром осталось и молоко. Она поднялась и изящно, словно кошка, переместилась к Джареду поближе и по-хозяйски ощупала бинты. — Не больно уже? — Джаред, все еще немного заспанный, энергично помотал головой из стороны в сторону. Вовремя спохватился, что это не совсем вежливо, и улыбнулся: — Нет. У тебя чудодейственный бальзам и волшебные руки, Эльта. Ты самая замечательная леди, какую я знаю. Это была чистая правда. С того самого момента, как Эльта Харрис нашла его, полуобморочного и замерзшего на окраине деревни, в которой остановилась труппа бродячих актеров, с той самой минуты, когда она приволокла его в дом, где они остановились на ночлег, и, не задавая лишних вопросов, смыла кровь, перевязала раны, тайком сожгла монашескую робу и переодела, с того мгновения, когда она невероятным образом уговорила главу труппы, Джеффри Моргана, попробовать Джареда на роль, — эта женщина стала для Джареда чем-то вроде объекта поклонения (не сердечного характера, нет. Не интересовали его женские прелести ни в каком виде, и Джаред это с ужасом понял, уже став послушником). Он не раз сумел отметить ее ум, находчивость, актерский талант, а главное — и это качество было для особы женского пола превыше всего — она умела вовремя промолчать и оказать поддержку. — В таком случае, юный льстец, марш к бадье умываться. А затем завтракать. Дел сегодня предстоит много, — она вернулась в кресло и снова взяла в руки заляпанные чернилами листки. И это были до боли знакомые листки… — Шекспир? Ты перечитываешь Шекспира? — от волнения Джаред кубарем слетел с лавки, ударившись коленом об пол и ойкнув. — Будет спектакль, да? Он судорожно пытался засунуть руку в рукав коричневой, видавшей виды куртки. Харрис с усмешкой наблюдала за его суетой. — Да, думаю, «Напрасный труд любви» идеально подойдет. Джеффри удалось уговорить местного старосту. Одно представление сегодня вечером будет. Ты проспал все веселье, Джей. Парни уже умчались, — она неопределенно махнула рукой на хлипкую дверь. — Запасы надо пополнить, с реквизитом разобраться. Костюмы… Женщина многозначительно посмотрела на Джареда, отчего его лицо запылало. В прошлый раз, когда им посчастливилось играть пьесу, Морган настоял на том, чтобы Джаред сыграл женскую роль. — Наша драгоценная мисс Харрис великолепна, но даже ей не под силу играть четыре женских роли одновременно, а Чад настолько непостоянен, что я даже не уверен, явится ли он на премьеру, — Морган в волнении расхаживал взад-вперед и нервно теребил эспаньолку (4), — а ты молод, достаточно строен и в меру привлекателен. Вот только рост… Морган остановился и уставился на онемевшего недомонаха. Рост у Падалеки и впрямь был выдающимся — шесть футов стройного мужского тела вряд ли остались бы незамеченными. — А-а, к черту! Это будет канон, это будет так, как играли во времена самого Мэтра(5)! Одевайся! В тот вечер Джаред сорвал свои первые овации. Старательно выходил на поклон и — как результат — испортил прекрасное реквизитное платье милой крестьянки Розалинды, которое не вынесло мощной юношеской мускулатуры и скандально, с треском порвалось на спине.