Птица и Волчица Снежаны Разумовской

      Ранним летним утром Снежана стояла на вокзале и ёжилась, кутаясь в длинную вязанную накидку. Было ещё довольно зябко, солнце только собиралось взойти, на горизонте стояла молочная дымка. Девушка нервно косилась на табло, переступала с ноги на ногу и думала, что выглядит, наверно, как махровый «синий чулок», образцовая библиотекарша или полубезумная поэтесса, которой не хватает только очков на носу, армии кружек из-под чая вокруг и толстого кота на коленях.       Четыре года она не общалась с Олей, о ней не было вообще никаких новостей. После того случая в кафе, когда на экране телевизора мелькнуло её лицо под салатовым беретом «Каракала», Снежана старательно просматривала все известия об операциях израильской армии, но тексты и видеоролики в интернете излагали сухую статистику событий, если и назывались какие-то имена, то только командования. Глупо было надеяться, что во всемирной паутине заговорят о простом солдате-срочнике, а Оля никогда не любила высовываться и вряд ли стремилась бы совершить подвиг, достойный разговоров о ней. Снежана это понимала, и всё равно сердце замирало при просмотре сводок очередных боевых действий на Ближнем Востоке. Несколько раз за это время Разумовская пыталась связаться с Олей по телефону, но абонент всегда был выключен или вне зоны действия сети. Опять же, разум понимал, что так будет, но рука сама тянулась искать контакт «Волча» и нажимать кнопку вызова. И вдруг, спустя годы, в трубке раздались гудки, ровно три штуки. А четвёртый гудок был прерван ничуть не изменившимся спокойным голосом:       — Да. Привет. Наконец-то я вышла в роуминг.       Снежана сидела с красным лицом, машинально ломала ручку в руке, едва дышала, мямлила какую-то чушь и пыталась собрать панически разбежавшиеся мысли в кучку. Она оказалась совершенно не готовой морально к тому, что чудо случится и Оля ответит! Да ещё и заговорит вполне себе дружелюбно, словно их расставание было давно согласовано и спланировано, ничего грустного и нелепого не произошло.       — Ладно, не трать деньги, роуминг много высасывает, — Оля ещё и позаботилась о её чувствах, видя, что великолепная Разумовская выбита из колеи и выставляет себя идиоткой.       — Я теперь деньги не считаю, — нервный смешок. «Сейчас спросит, мол, за Германа замуж вышла, что ли?»       — О, уже разбогатела? Ну, ты крута, мать. Но всё равно не стоит сейчас трепаться попусту. Пятнадцатого числа я приезжаю в Москву на пару дней, можем встретиться, поговорить лично. Если оно тебе надо.       И вот, Снежана стоит на вокзале и с замиранием сердца ждёт. Нужный поезд уже прибыл, по перрону снуют люди, стучат каблуки, катятся колёса чемоданов, женский голос совсем рядом повелительно требует «Петя, дай руку, сейчас же!», издалека мужской бас орёт «Романыч, бегом, ёпта!» Мозг, уже уставший от волнения, машинально фиксирует эти мелочи, становится ещё холодней от накатившего страха, вязаная накидка не спасает, приходится обнять себя обеими руками. Может, пройтись, поискать Олю? Какая она теперь стала? В голове настойчиво крутится образ типичного солдата-дембеля: форма, сапоги, рюкзак, короткая стрижка, счастливое и самоуверенное лицо, так и говорящее, мол, отдал долг родине, нюхнул пороху, смотрите, какой я теперь настоящий мужчина! И обязательно красивая девушка, встречающая солдатика с улыбкой до затылка и сияющим многообещающим взором. Так, красивая девушка имеется, а где же солдатик?..       — Ку-ку, — сзади Снежану легонько постучали пальцем по плечу. Она прямо подпрыгнула в развороте. Оля действительно почти не изменилась, не только голос остался прежним. Всё та же короткая стрижка, разве что аккуратнее, нигде ничего не торчит, бледное спокойное лицо совершенно без следов боевой жизни, рюкзак имеется, но никакой формы, простые джинсы, красная футболка, серая байка, кроссовки… — Хорош меня разглядывать, небось, рога с копытами не выросли. Отомри уже.       — П-привет… А обнять тебя можно?..       — Бедный ребёнок, чего ты так испугалась-то? Страшная тётя Волча тебя не укусит, если ты будешь вести себя с ней как раньше, правда-правда, расписку могу написать.       Снежана нервно хихикнула и бросилась Оле на шею, чувствуя, как внутри с облегчением распрямляется пружина мандража, мучившая её всю последнюю неделю. Потом они весело проталкивались сквозь толпу, держась за руки, Оля задевала людей своим огромным походным рюкзаком, ловила возгласы в духе «аккуратней, пацан!», ухмылялась и переходила на короткие перебежки. Снежане как-то сразу стало жарко в вязаной накидке, и она её сняла, явив миру майку с весёленькой надписью «Красная шапочка ищет своего волка». Оля скосилась на эту надпись, хмыкнула, но ничего не сказала. Разумовская остановила её возле автомобиля и с самодовольным видом извлекла ключи.       — О, ты уже и на колёсах. Не слабо поднялась.       — Напрограммировала! — звонкий смешок слился со звуком сигнализации.       — Может, пустишь меня за штурвал? У меня своих колёс нет, а руки чешутся.       — Хм… Ну, тут недалеко ехать, думаю, не остановят… Ладно, давай.       Оля вела красиво и уверенно, смело лавировала в потоке спешащих на работу москвичей и ещё успевала разглядывать салон. Интересно, это она в армии выучилась или уже после? По идее, Волкова должна была примерно год назад отслужить, но трудно сказать по ней, чем она теперь занимается. Наблюдая втихаря за подругой детства, Снежана вынуждена была признать, что Оля всё же изменилась. Она теперь совсем взрослая, собранная, организованная, внутри вырос и окреп прочный стержень, даже кажется, что по ней можно постучать, и раздастся звук удара о твёрдый предмет.       — Ты не сменила номер телефона…       — А зачем? Мне не от кого скрываться.       — Ну… Я подумала, ты захотела бы скрыться от меня…       — Вот ещё, — Оля слегка улыбнулась. — Не бей меня, добрая молодица, чай, пригожусь.       — Чего?..       — Это из сказки «Снежана-Царевна и Серая Волчица». Заметь, в сказках волки часто полезны. Например, если тебя убьют и расчленят, могут мёртвой и живой воды принести.       — Да ну тебя!.. А вообще, спасибо, что не сменила номер. Мне приятно.       Снежана теперь обитала на съёмной квартире в гордом одиночестве. Целую стену единственной комнаты занимали почётные грамоты и сертификаты, свидетельствующие об интеллектуальных победах рыжей ведьмочки. Откуда-то со шкафа к девушкам сразу спикировала белая ворона с немного пугающим пристальным взглядом красных глаз.       — Марго, наша Волча приехала! Смотри, вот наша Волча! — Снежана весело посадила ворону на плечо и ткнула пальцем в Олю. Марго склонила голову, подумала и вдруг выдала звонкое «Воооол-ча!» — Она у меня чудо! Сначала ей нужно было долго говорить слова, пока она не начинала повторять, а сейчас быстро схватывает!       — Но моей кличкой ты её, похоже, задолбала за все эти годы.       — Ты меня раскусила!       Девушки организовали себе завтрак на кухне и уселись беседовать. Говорила в основном Снежана, всё ещё нервничающая и усиленно пытающаяся поверить, что это действительно Оля сейчас сидит напротив неё, потягивает чаёк и загадочно улыбается одними глазами. Разговор вертелся вокруг блистательных побед Разумовской на всевозможных конкурсах, текущей последней сессии, фееричного ухода из общежития, телевизионного репортажа о девушке, победившей в «TopCoder Open». Сама Волкова кратко рассказала только о том, как победила в кулинарном поединке с армейским поваром и о традиции израильских солдат при демобилизации разрезать своё удостоверение самыми изощрёнными способами, соревнуясь, у кого это выйдет оригинальней. В год Олиного дембеля в батальон приехал сам Чак Норрис и разрезал удостоверения отслуживших срочников.       — Снежа, у тебя есть какая-то проблема, — вдруг заявила Оля. — Ты сидишь такая вся, вроде бы, сияющая, успешная, довольная жизнью… заметно похорошевшая, чего уж там, хотя я раньше думала, что тебе уже некуда хорошеть… А всё равно что-то не так. В глаза редко смотришь, ёрзаешь, руки подрагивают, и синева у тебя под глазами будто бы от сильного недосыпания. Только не говори, что дело в сессии, ты настолько звезда у себя на факультете, что уж последнюю-то сессию тебе не глядя закроют. И лицо у тебя стало какое-то… острое. Хищное. Какое-то… хм… птичье.       Снежана молчала несколько секунд, теребя салфетку, потом резко выдала:       — Я человека убила. Германа. Уверена, ты его помнишь.       — Ага… Ну и? Это так сильно не даёт тебе покоя?       — А разве не должно? Ты же понимаешь, надеюсь, что это страшное преступление?       — Тебя ведь не обвинили в нём, если ты сидишь тут со мной, такая нервно-красивая, и базаришь за жизнь, — Оля потянулась за сигаретами, закурила и снисходительно улыбнулась. — Какой, интересно, реакции ты от меня ждала? Ты знаешь, что я принимала участие в боевых операциях, где убивала людей. По-настоящему убивала, из них взаправду лилась кровь, они хрипели и дёргались. И я их не считала, даже не задумывалась об этом и не скажу точное число своих жертв. Просто так было нужно, если бы я их не убила, они убили бы меня, и я не выполнила бы задание. Так что, если моё мнение для тебя важно, я совершенно не тот человек, который может тебя осудить.       — И… тебя после операций не мучили кошмары? Вообще ничего не мучило?       — Неа. Мы даже перекусывали на передышке рядом со свежими трупами. Это было в порядке вещей, война ведь. А спала я, как правило, без снов, на сон было мало времени, и я слишком уставала, чтоб ещё и кошмарить. Разве что иногда снилась еда, на длительных операциях приходилось жрать всякую гадость, и возможности приготовить что-нибудь стоящее не было, вот от этого я действительно страдала, хе-хе.       Снежана похлопала на неё глазами и радостно рассмеялась, вытирая ладонями лицо, будто снимала с него налипшую паутину. Оля едва успела приехать, а уже, похоже, нанялась сбрасывальщиком камней со Снежиной души.       — А я видела тебя разок по телевизору. После одной из операций… кажется, её обзывали «Литой свинец». У тебя ещё рука была перевязана.       — Ох, не напоминай, — Оля закатила глаза и слегка покраснела скулами. — Стыдно, блин, вспомнить, какой я тогда была. Как говорил наш историк, «пионерская зорька в штанах загорелась». И полученные тогда звездюли от командования до смерти помнить буду. Хотя, меня немного оправдывает то, что операция первая, мало кто начинает без ошибок.       — А по мне, ты выжила, так что начало уже хорошее… У меня для тебя есть небольшой подарочек. Я сейчас.       Снежана минут пять ковырялась в комнате, пока Оля втихаря кормила Марго колбасой и булкой и выяснила, что ворона отлично понимает значение слов «дррянь!» и «крру-то!», которые были наиболее часто употребляемыми в её лексиконе. Наконец рыжая вернулась, несколько погрустневшая и напряжённая, и показала Оле крупный серебряный клык с навершием в виде волчьей морды, очень качественно и достоверно выполненной, с мельчайшими деталями.       — Вот… Это мне на заказ сделали, по моему рисунку… Как бы в знак перезагрузки наших с тобой… — Снежана смущённо запнулась и нервно дёрнула губами в неудавшейся попытке улыбнуться. — Нашей дружбы.       Не нужно было озвучивать очевидный факт, что никаких отношений, кроме дружбы, между ними уже не могло быть, да и дружбу по большому счёту придётся отстраивать заново, обе девушки это понимали. Оля извлекла из-под футболки знакомую серебряную цепочку с другим клыком. Первый взрослый подарок, даа…       — Наденешь сама? Я её не снимала ни разу с той своей днюхи.       Руки у Снежаны были совсем холодные и дрожали, когда она расстёгивала цепочку и нанизывала на неё второй клык. Оба клыка тихонько звякнули друг о друга, заставив Олю улыбнуться, поигрывая ими.       — Этак скоро я соберу целое ожерелье клыков. И каждый будет связан с каким-то значимым событием.       — У тебя в рюкзаке на самом верху лежат билеты до Сомали. Что ты будешь делать в Сомали?       — Ты ещё и в моём рюкзаке порылась… Работать, что ж ещё.       — И кем ты теперь работаешь?       — Солдатом, разумеется. По контракту.       — Ага… И этот контракт может заключить с тобой любой желающий?..       Оля выразительно промолчала, мол, ты же умная, сама всё поняла. Снежана отпустила цепочку, застегнувшуюся только с пятого раза, и застыла соляным столбом. Впервые она испытала на себе, что такое знаменитый волковский ступор.       — Давай погуляем по Москве, м? Сходим куда-нибудь, мороженого поедим, просто по улицам покатаемся. Когда ещё такой шанс выпадет. И не кисни, ты у нас теперь завидная богатая невеста, так что держи нос по ветру, а хвост пистолетом, — Оля весело растрепала рыжую шевелюру и пошла мыть посуду.       Они действительно почти весь день гуляли по городу, несколько раз заезжали наобум в совершенно не знакомые районы и с трудом потом выруливали оттуда, принципиально не пользуясь навигатором, съели много вредной и безумно калорийной пищи, разок покормили стайку бездомных собак, которые после минут сорок сопровождали их по улицам почётным караулом, пока девушки не нагулялись и не вернулись в машину. Оля охотно фотографировала Снежану и за рулём, и с собаками, и с перемазанной мороженым счастливой моськой, но сама фотографироваться отказывалась. Только вечером Разумовская уломала её сделать совместный снимок, безапелляционно обняла Волкову за талию, прижала к себе и задорно подмигнула в объектив. Оля не сдержалась и всё же улыбнулась.       — Отлично вышло! Ты красотка, Волча! Я эту фотку распечатаю и в рамочке повешу на свою «стену славы!» Этот день, пятнадцатого июня 2010 года, надо увековечить, ибо он прекрасен!       Спать Оля улеглась на диване в прихожей. У Снежаны была, конечно, мысль предложить ей спать вдвоём на одной кровати, кровать тут большая, не то, что узкая одноместная койка в общаге, но очень живо представился презрительно-снисходительный взгляд этой новой, взрослой Волковой, мол, не пытайся делать вид, что дистанции между нами нет, она есть и как никогда прежде длинная, так что Снежана не рискнула…

***

      … Огромный столб чёрного дыма бьёт прямо из-под земли, выжженной и потрескавшейся, всё вокруг гудит и дрожит, истошно каркают стаи воронья, разлетающиеся от этого столба. Постепенно дым приобретает чёткие очертания, вот появились огромные когтистые лапы, широкий длинный хвост, загнутый клюв, длинной и толщиной не уступающий свае моста… и глаза, жуткие пронзительно-жёлтые глаза, в которые физически больно смотреть, но отвернуться они не позволяют, гипнотизируют, затягивают целиком.       — Ты моя! — орёт гулкий клекочущий голос, и гигантский клюв распахивается прямо над головой Снежаны, испуская зловоние и демонстрируя острые зубы внутри. — Без меня ты никто, поэтому будешь делать всё, что я скажу!       — Отстань от меня… пожалуйста… — лепечет Снежана, едва слыша себя и пытаясь отползти назад, но руки и ноги словно приклеились или пригорели к земле. Чудовище оглушительно хохочет, вскидывает голову, прицеливаясь клювом девушке в живот, и спустя секунду клюёт. Всё перед глазами резко краснеет от брызг крови на глаза…       Оля проснулась от приглушенного вскрика и звука падения тела на пол, выбралась из-под пледа и почти вбежала в комнату. Снежана лежала на полу, царапала побелевшими пальцами паркет, тяжело дышала, мелко дрожала и огромными застывшими глазами смотрела в пустоту перед собой. При попытке поднять её на ноги взвизгнула и попыталась вырываться, но быстро обмякла и безвольно плюхнулась на кровать.       — Ясно всё с тобой. По ходу, там не один Герман в башке засел. А может, и не Герман вообще… Ложись давай.       — Не хочу… Не хочу больше спать…       — Так, шизикам слово не давали, быстро легла в кровать, накрылась одеялом и прикинулась шлангом!       Задав суровый приказной тон, Оля сама забралась в кровать и потянула за собой Снежану, укрывая обеих одеялом. Разумовская больше не пыталась сопротивляться, послушно ткнулась лицом в тёплую футболку, слегка пахнущую гелем для душа, прикрыла глаза и невольно улыбнулась.       — Ты всё ещё без лифчика ходишь…       — Мне всё ещё нечего туда ложить.       — Класть…       — Иди в баню. И спи уже.       Чудовище вернулось в очередном сне, расправило огромные пернатые крылья, распахнуло в яростном вопле гигантский клюв. Но на сей раз рядом с беспомощно распростёртой на выжженной земле Снежаной стояла Оля, спокойная, собранная и с автоматом в руке. Длинная очередь, звуки выстрелов доносятся словно издалека и сквозь вату — и чудовище обращается в тучу чёрного дыма, который ветер разрывает в клочья и разносит по голубому июньскому небу.