Ветер покоя. Ветер перемен

После войны в Ионии равновесие слишком хрупко, слишком много на землях Ионии зла — и далеко не все оно происходит из-за духов и демонов. Но Шен — Око Сумрака, и именно с демонами и духами он чаще всего имеет дело. Пороки и страсти смертных его не касаются, пока не нарушено равновесие. Смертные за годы войны научились справляться с конфликтами сами. Шен… Устраняет последствия, если они вдруг своими решениями пробудят иномирное. Не зло, в Мире Духов концепции зла не ведают, и любой "злой" дух или демон лишь следует собственной природе… И долг Шена эту природу сдерживать, когда действительно необходимо. У духов и демонов кровь вязкая, порой даже ядовитая: у одних полупрозрачная, у иных черная, у третьих переливается всеми оттенками синевы… У смертных кровь неизменно алая — и Шен не особо любит, когда под ногтями и на клинке бурое. Но иногда приходится проливать и алую. Равновесие в Ионии часто колеблется — и колеблется в обе стороны. Но в этот раз… В этот раз он следует определенно за демоном. За демоном, слухи о котором стекаются в Кинку будто со всей Ионии, и Шен почти уверен, что слышал их еще во время войны. Плохо, очень плохо — тварь за прошедшие годы наверняка разожралась и прибавила в силе… Но теперь у Шена есть время гоняться только за ней и иными демонами, а не отвлекаться на ноксианскую саранчу.

***

Первый раз Шен срывается с места, торопится в опустошенные земли, где видели не таящегося даже демона, но все равно не успевает. Он не находит ни одного тела — человеческого. Хотя люди — вот они, дрожат и бормочут что-то про иномирную тварь с пылающими индиго глазами и ледяными ветрами, гнущимися под ее руками. Он не находит человеческих тел, но потоки энергий не оставляют сомнений: здесь была тварь, молодая и сильная, а прорыв Мира Духов закрылся не так давно — даже камни сочатся чистейшей магией. Шен идет дальше, прослеживает в хрустком снегу следы — и людские, и не-людские… Тел все еще нет, но за по-зимнему нагими деревьями он находит иное. Он находит останки мелких темных духов, развеянных по всем правилам. Находит следы магического ветра, следы когтей, следы того, что когтями являться не может — и находит хрупкие, истаивающие тьмой и сажей косточки. И характерные рытвины от ядовитой крови на древесной коре. Плохо, если это сделали люди. Плохо, если равновесие сил нарушено. Шен вздыхает сквозь зубы, концентрирует ци и вглядывается в оба мира, обостряет все чувства. Баланс не нарушен. Любопытно. Духи, конечно, нередко грызутся друг с другом: за власть, за души, за территории… Но никогда — по эту сторону мироздания. Любопытно. Очень любопытно.

***

Второй раз он слышит о демоне на побережье Барла. Сельский староста лебезит перед ним, выставляет на стол лучшие яства, щедро заваривает остатки самого дорогого чая… Шен не отказывается, хотя знает, что после затяжной зимы припасов не могло остаться много даже в самом богатом доме… но отказывать просто бессмысленно. Простые люди бывают до ужаса расточительны, и еще больше — обидчивы, если их в эту расточительность носом ткнуть… Поэтому Шен угощается, пьет дорогущий чай и пытается вычленить из рассказов старосты главное. В этих землях поселилось чудовище. Его глаза горят в ночной тьме аконитовой синевой, а при свете дня — ярко-алым. Везде, где проходит чудовище, зверье кричит от первородного ужаса, а приближение твари даже люди могут на себе ощутить. Ледяные ветра следуют за чудовищем — ледяные ветра и неясное чувство тревоги. Защитные амулеты на тварь не действуют, как не действуют подношения ни плодами, ни кровью. Чудовище никого не убило, но неизменно является заплутавшим в лесу и предгорьях сиротам, ушедшим за хворостом вдовам, безусым юнцам, видевшим смерть и проливавшим кровь и так и не сжившимся с этим… Всем, кто кого-либо потерял, а таких на побережье Барла с самых первых лет войны практически каждый первый… Убитых нет, но свидетелей — полдеревни, и все они отказываются о встрече с чудовищем говорить. Это… Очень странно, потому что Шен не чувствует нарушения равновесия — и не очень-то понимает, зачем он здесь. Но для спокойствия местных — и немного своего собственного, потому что писем отсюда в Кинку приходит более чем достаточно — он соглашается на территории чудища глянуть. Утром. Ночь… Не самая подходящая выдалась — не из-за погоды, но из-за того, что тварь недавно опять на кого-то напала и наверняка еще сыта… Утром Шен жалеет о промедлении. Утром они находят в лесу растрепанную, почти нагую женщину. Залитую с головы до стыдливо прикрытых лодыжек кровью. Ее взгляд смотрит в пустоту, и Шен знает значение этого взгляда — насмотрелся за годы войны и раньше, еще в мирное время погони за Хадой Джином… Рядом с женщиной тело. Скорее… Даже полтора, если считать недоеденные демонические останки за половину. — Он… Он убил… он его… — Женщина воет, заходится в тихих рыданиях, и это не то, с чем Шен умеет справляться. Поэтому он переводит свой взгляд на тело. Мужчина умер с распахнутыми от ужаса глазами, его рот раскрыт, будто в крике… Шен смотрит ниже. Шен прикусывает язык, подавляя ругательства, — и вовремя, потому что староста падает рядом на колени и воет, что это — сын. Одежды мертвого сына старосты растрепаны, мяты и приспущены ниже пояса, а лицо и руки покрыты хаотичными царапинами от ногтей — верные, почти очевиднейшие свидетельства о… Этого Шен на войне насмотрелся тоже. И не всегда на ноксианцах. Женщина даже в деревне ничего не говорит — и отшатывается от любого приблизившегося мужчины. Это, в общем-то, Шену понятно, но делу вовсе не помогает. Если это — та же тварь, что он думает, то… Странно, что убит человек. За зиму и период затишья Шен изучил архив неотвеченных обращений — и да, эта тварь наследила еще на войне, и нет ни одного свидетельства, что она проливала прежде ионийскую кровь. Может, конечно, Шен что-то пропустил. Может, конечно, жертв было много, просто о них некому было писать… Шен оставляет жерт… женщину в окружении подруг и сестер — и возвращается в лес. Тело убитого уже убрали и привели в целомудренный вид, но… Шен — Око Сумрака. Он может говорить и с духами. Он опускается на колени, растирает меж пальцами ссохшиеся палочки благовоний, зажигает, воткнув в остатки снега… Мир меняется. Шен вглядывается в дрожащие тени, вслушивается в оглушающий иномирный гул… "Злой Мужчина, Слабая Женщина, горькая кровь." "Скверна." "Злой Мужчина напал на слабую женщину. Злой Мужчина — источник Тьмы." "За Злым Мужчиной и его Тьмой шел Охотник." "Охотник голоден. Охотник всегда голоден." "Источник Тьмы съел Злого Мужчину." "Охотник пожрал источник Тьмы. И то, что осталось от Злого Мужчины." "Слабая Женщина видела это." "Слабая Женщина не звала Охотника, не мешала Охотнику, и Охотник ее не обидел." "Охотник ушел из этих мест." "Охотник очень голоден. Здесь мало его Добычи. Нет источников Тьмы." "Они спрятались." Шен с силой моргает и возвращает нормальные слух со зрением. Ему ясна картина, но совершенно не ясно, что со всем этим делать. Равновесие все еще не нарушено. А с остальным… пусть люди разбираются сами. В созванной старостой охоте на чудище Шен участвовать не собирается. По крайней мере, до тех пор, пока местным хватает ума не нарушать баланс.

***

Третий раз он сталкивается со следами демона в Навори. В этой деревне готовятся к празднику, готовятся к поминкам, и Шен определенно не к месту. Он не участвует в приготовлениях, это неправильно, это не его мертвецы, он чужак здесь и не должен вмешиваться. Когда-то в этих местах заклинали ветер. Сейчас… никого уже не осталось. Хотя и до войны, судя по тихим переговорам местных, заклинателей было не очень много. Всего двое, и один мертв, а имени второго не упоминают вслух. Шен слышал об этом раньше. Это все еще не его дело. Он проверяет знаки на бумажных талисманах, прослеживает пальцами узоры на древесной коре. Они правильные, но твари на них все еще наплевать. — Мы устали, о духи, как же мы все устали… Шен оборачивается на звук. Он видит старика, иссушенного годами и горем. Шен не вмешивается. — Не осталось Старцев. Не осталось их учеников. Молодые погибли или пропали… некому их заменить, совсем некому… Старик продолжает бормотать, и Шен отводит взгляд, собирается пройти мимо… слабая хватка на рукаве его останавливает. — Кого потеряли вы, юноша? И Шен неожиданно для самого себя отвечает, хотя юношей он считался еще до войны: — Отца. "И того, кто был большим, чем брат," — не произносит он, хотя слова жгут ему горло. Юсан… мертв, но человек, который им был — нет. И это не то, о чем следует думать и говорить. Не перед чужаками — и не перед своими тоже. Но старик не замечает его заминки. — Хорошо, что это отец. Это правильно, это дети должны хоронить отцов… Не наоборот, нет… Он говорит еще что-то: про умерших сыновей, про дочь, которая не в силах продолжить их кровь, про жену, любви и тепла которой хватило бы и на десяток сыновей, но духи не дали им больше родных детей, а всех, что имелись — забрали. Шен слушает с вежливым вниманием, но взгляд его обращен к по-летнему густому лесу. Он здесь не для разговоров и разделения скорби. — …Останьтесь с нами. Помогите нам проводить тех кто умер, тех, кто пропал и не нашел дороги домой. И Шен соглашается, хоть и не должен. Не будет вреда, если он посторожит покой местных здесь. Он не знает имен местных мертвых. Не знает имен и тех, кто еще жив. И все же Шен помогает воскуривать благовония, выкладывает подношения на ткань благодатных цветов, и шепчет вместе со всеми местные пожелания, мучительно вспоминая здешние обычаи и наречие. Ночь давно опустилась на поселение, где-то вдали завывают волки и кричат ночные птицы. Духи проснулись, духи пришли в этот мир сквозь незримую грань, но Шен почему-то не там, а здесь. — Пусть те, кто погиб в бою, обретут покой. Пусть ветра соберут их души и принесут к очагам предков. Пусть ветра помогут живым найти путь домой. Пусть живые души пропавших простят нас за то, что мы считаем их мертвыми. Пусть мертвые… Шен понимает что что-то не так еще до того, как лампы начинают стремительно гаснуть, а сторожевые псы — истошно рычать и выть. По-зимнему ледяные ветра проносятся сквозь деревню, бьются в запертые окна и двери. Шен слышит, как сбиваются дыхание и стук десятков сердец окружающих его людей. Сам он не чувствует ни тревоги, ни ужаса, но лишь потому что привычен к влиянию Мира Духов. Шен призывает духовное оружие — и выскакивает на улицу. Высокую, тонкую, сотканную из тьмы и ветров фигуру Шен замечает сразу же. Демон выглядит как молодой мужчина, может, чуть младше Шена. Но на Шена демон не смотрит, он задрал голову и… вглядывается в резные узоры на крышах? Он будто принюхивается, будто пытается вспомнить что-то, и волосы его колышутся на ветру, но совсем не так, как должны двигаться волосы. Шен перехватывает меч удобней и делает первый шаг сквозь пространства. Это хороший шанс ударить, пока тварь чем-то отвлечена… Но Шен медлит. Он не чувствует, что так нужно. А потом демон его замечает. Смотрит Шену будто бы прямо в душу своими пылающими синевой глазами, склоняет к плечу голову, и произносит вдруг: — Они звали меня. Они назвали мое имя. И я пришел. Шен пытается вспомнить хоть один признак демонической одержимости у местных, хоть намек на нечестивый призыв… и не может. Еще один порыв ледяного ветра выбивает из груди Шена воздух. Демон вдруг вскидывается, вновь задирает голову, будто принюхиваясь… — Я пришел сюда на зов, но должен быть не здесь. А затем поворачивается к Шену и вновь смотрит прямо в душу: — И ты тоже не должен быть сейчас здесь. И растворяется в новом порыве ветра, оставляя Шена в одиночестве. Шен тихо ругается сквозь зубы, выравнивает дыхание и отзывает меч. Тварь на него смотрела. Совершенно осмысленно — и разумно. И это — поганый знак. Шен срывается с места, бежит в лес, следуя по тонкому следу энергий, прекрасно понимая, что гнаться слишком поздно. Шен возвращается в деревню под утро, полный неясных сожалений и подозрений. "Духи ветров гневаются, — слышит он тихий шепот в толпе. — Талисманы не защищают нас больше от зла." Шен отстраненно смотрит на обуглившиеся и посеченные ветром бумажные талисманы и думает. В то, что кто-то из местных призвал демона, достаточно сильного, чтобы пройти сквозь защиту магии невредимым… Шен не очень верит. Темную магию такой силы он бы почувствовал. Но он не чувствует. Разве что… — Скверно, очень скверно… Говорил я, что не следует ждать мирного времени… Говорил… Знакомое бормотание вырывает Шена из мыслей. И вовремя. Ему нужно спросить. Он подходит к знакомому старику, обозначает почтительный поклон кивком головы и спрашивает: — О-фа, скажи, сколько в этих землях было заклинателей ветра? Старик мгновенно мрачнеет лицом. — Двое. Учитель и… ученик. Последнее слово он будто выплевывает, и Шен даже помнит смутно, почему. — Был ли среди них молодой мужчина? Старик морщится и сплевывает под ноги. — Конечно, был. Дурное семя, ученик-предатель. Возомнивший себя самым умным щенок. Не заставляй произносить это имя, юноша. Обычно Шен перестал бы уже расспрашивать, но он чувствует, что очень близок. — Он мертв? — Хорошо бы… Но жив, говорят. По его вине умер Старец, а мою доченьку… А, демоны бы его побрали, всем бы лучше стало. Спокойнее… — Тогда это не он. Скажите, о-фа, точно не было в здешних местах никого, кто мог бы заклинать ветер и выглядел бы… весен на тридцать во время войны? Кто-то, кто умер и не нашел дороги домой? Кто-то достаточно злобный, чтоб… "Обратиться демоном," — но Шен отчего-то не продолжает. Старик задумывается, пожевывает губу… — Не было. Точно не было. Зачем спрашиваешь? Шен снова склоняет голову, но теперь в благодарном поклоне: — Была одна мысль… Но раз нет, так нет. Старик снова мрачнеет, хотя, казалось бы, куда больше… Шен снова склоняется — в прощании — и уходит прочь. — Постой! — Кричит ему в спину старик, и Шен замирает, но не оборачивается. — Я поспрашиваю у тех, кто остался от… школы мечников. Шен мрачно кивает и продолжает путь. Он и без того знает, что это пустая зацепка. Шен решает остаться еще на сутки. Это… почти бессмысленно, но если тварь, если Охотник действительно этот же самый демон, то он не покинет здешних мест, пока не завершит свою охоту, чем бы она ни была. Духи не говорят ничего определенного, живые не говорят тем более. Старец был слишком праведен, чтобы после смерти стать демоном, его ученик слишком злобен, чтобы его забрали в Мир Духов Овечка с Волком. Но все-таки Шену кажется, что он очень близок к пониманию. Он сидит на одной из крыш разрушенного, покинутого дома — кажется, на той самой, куда постоянно смотрела тварь — и медитирует… Из медитации его вырывает истошный крик. — Мой сын! — Надрывается какая-то женщина, и Шен с любопытством смотрит в сторону звука. — Мой малыш не вернулся! Шен перетекает сквозь подпространства вниз. Подходит было к женщине… Но та вдруг бросается на другого мужчину, бьет его с силой кулаками в грудь и воет. — Это все ты… он сбежал из-за тебя! И теперь… Теперь… Шен смотрит на растерянное лицо мужчины, смотрит как тот обнимает женщину неловко и нежно, гладит осторожно по спине и что-то шепчет. Женщина воет, захлебывается в слезах и даже не пытается слушать своего… кажется, мужа, если Шен правильно прочитал знаки на их одеждах. Мужчина отстраняет убитую горем жену и мать и говорит решительно: — Мы убьем демона. Мы вернем нашего сына домой. Шен прикрывает глаза и мучительно морщится под маской. Кажется, в этот раз ему придется вмешаться. Убивать всех этих людей ему не хочется. А они наверняка нарушат хрупкое равновесие. Шен смотрит на собравшуюся на площади вооруженную кто чем толпу и в очередной раз досадливо морщится под маской. Плохо, очень плохо — ему не удалось убедить ни старосту, ни остальных мужчин если не отказаться, то хотя бы отложить облаву. То, что в ночь поминания он не смог изгнать пришедшую прямо в деревню тварь, играет против него. Поэтому он в конце концов соглашается с местными и сквозь зубы обещает присоединиться к охоте на демона. Это всех не успокаивает, но заставляет смириться с его существованием. Шен покидает деревню первым. Краем глаза он видит знакомого старика, силящегося прорваться сквозь толпу очень злых вооруженных мужчин, что-то Шену сказать… Шен качает головой и уходит, не оборачиваясь. Что бы ни хотел ему рассказать старик, для этого слишком поздно. Шен спешит по чужим энергетическим следам со всей возможной скоростью, но с каждым шагом отчетливо понимает — не успеет. Следы слишком старые, слишком запутанные, и слишком много поверх них следов обычных зверей и иномирных чудовищ. Если ребенок еще по какому-то чуду жив, то едва ли надолго. Деревенские следуют в отдалении, прочесывают лес, заглядывают под каждый камень, хотя это бесполезно… Но дилетантам и дуракам везет. На тварь первым натыкается отец мальчика. Шен чувствует, как дрожит тонкая грань мироздания, спешит на источник вибраций, сокращая путь через Мир Духов… и все равно почти опаздывает. Отец мальчика еще жив, но лишь потому что тварь очевидно не торопится его убивать. Обмотанные просмоленной и подожженой тряпкой вилы демона не пугают — от каждого удара он уклоняется играючи, с нечеловеческой скоростью и мастерством — и Шен мог бы этим даже любоваться, если бы не… Если бы это не был исполненный демонической злобой живой мертвец. Демон блокирует вилы мечом. Совершенно обычным, человеческим, и Шен наметанным взглядом видит — тварь блокирует вилы тупой стороной. — Не вмешивайся, смертный, в то, что не в силах понять, — шипит тварь, выбив вилы из чужих рук. — Не мешай мне охотиться. Мужчина хрипит от ужаса, спотыкается и падает на землю, околдованный синим сиянием глаз. Тварь опускается, и почти по-человечески давит коленом на его грудь — и приставляет клинок к обнаженному горлу. Это хороший шанс для Шена нанести один точный удар, пока тварь увлечена… Может быть, он даже сумеет спасти человеку жизнь… И Шен бьет, пропуская сквозь себя энергию обоих миров и игнорируя навязчивое чувство неправильности происходящего. Ветер вспыхивает алым. Духовный клинок Шена увязает в ледяном ветре, не нанеся твари никакого вреда. Шен приглядывается и замечает: это не ветер. Не совсем. Просто у демона два клинка. Как и у самого Шена. Демон смотрит на него осмысленным и… почти печальным взглядом. — Не вмешивайся, Око Сумрака. Делай свою работу и не мешай мне делать мою. А затем неуловимым движением подбирается и отскакивает назад, освобождая еще живого человека. — Отзови своих смертных, Око Сумрака, — шипит демон, за доли секунды оказавшийся на ветвях кленового дерева. — В следующий раз я их убью. Если помешают. И растворяется в порыве ветра. Шен зло и несдержанно выругивается в полный голос. Распластанный на земле мужчина хрипло смеется. Ни следа демона — или пропавшего ребенка — они за всю ночь больше не находят. Шен не знает, как смотрел бы в глаза местным, если бы не носил маски. Он упустил демона. Опять упустил. Они возвращаются засветло, понурые и униженные… В воротах их встречает мать мальчика. Странно счастливая, прижимающая к груди… Ребенка. Селяне ликуют, почти кричат от радости, но Шен чувствует подвох. Не раз и не два он сталкивался с подменышами. В счастливые стечения обстоятельств он давно разучился верить. Он подходит к женщине с ребенком — слишком тяжелым и взрослым, чтобы сидеть на руках, но мать рычит на всех волчицей и не выпускает его из рук. Но Шену, в общем-то, и не нужно. Он приглядывается к мальчику, выискивает следы одержимости и демонических сил… И не находит. Почти. Мальчик окутан энергией демона, но только снаружи. Будто бы тот его долго нес на руках. — На меня напало чудовище, — говорит вдруг мальчик, вывернувшись из объятий матери и спрыгнув на землю. — А потом пришел Он и спас. Он сожрал чудовище. Шен вздыхает. Это все… Слишком странно даже для него. А он — Око Сумрака и видел… всякое. На воссоединение семьи он не смотрит. Проходит в деревню, планируя забрать немногочисленные оставленные вещи… Знакомый старик ловит его, снова вцепившись сморщенными пальцами в рукав. — Я вспомнил, юноша. Вспомнил! Шен вежливо отцепляет пальцы и спрашивает: — Что вы вспомнили, о-фа? Старик расплывается в довольной — и очень печальной улыбке. — У этого кси… У ученика Старца был старший брат. Не помню, чтобы он был магом, а если и был — то ужасно слабым… Но он был молод. Он ушел на войну, а когда вернулся… Он пошел за своим братом, чтобы призвать к ответу. И пропал. — Вы поминали его? — Спрашивает Шен, заранее зная ответ. — А то как же! Хороший был юноша, вежливый, честный, не то, что брат… Шен поджимает губы. Это не то, что ему нужно… "Нет, то," — шепчет подсознание. — А что же, юноша, думаете это он чудовищем стал? Шен ничего не говорит. Незачем. — Да не может такого быть! Енэ был праведным, очень достойным человеком. Всем было бы лучше, если бы Старец… А, ладно. Все равно не поймете, я ж вижу… Шен сохраняет молчание.

***

В четвертый раз демон… почти вероятно не упокоившийся с миром праведный мечник Енэ находит Шена сам. Шен как раз закончил упокаивать терроризировавшую целую семью азакану, как вдруг его обдает ледяным ветром и запахом ядовитых трав. — Это была моя добыча, — шепчет демонический ветер со всех сторон, но Шен безошибочно находит настоящий источник звука. — Ну прости уж. Оку Сумрака должно сохранять равновесие и усмирять злых духов. Демон щерится, глухо рычит — и материализуется в паре шагов. — Равновесие — это иллюзия, Шен, — говорит он, и ледяные ветра усиляют его голос. — Но ты ведь и сам уже понял? Шен скалится в ответ и шипит под нос: — Старая песня. Ты ошибаешься. Демон смеется, и смех его подобен грачиному граю. — Нет, Око Сумрака Шен. Ошибаешься только ты. И подходит ближе, склоняется над стремительно истлевающим телом азаканы… раздосадованно цокает и поводит носом и волосами. — Ты очень вкусный, знаешь? Столько печали, столько сожалений, столько тоски и вины… Шен недоуменно моргает под маской. — Отвратительный друг, нечуткий возлюбленный, полное разочарование для отца… Не справившийся с единственной ученицей учитель… Очень вкусный. — Э-э-э… ладно? — Даже почти жаль, что азаканы к тебе опасаются подходить. Я бы попробовал… И затем добавляет поспешно: — Азакан. Сырые люди невкусные. И, вопреки всем словам, облизывает острые зубы. Шен прислушивается к энергиям. Убийство демонической твари на равновесие повлияет плохо. Но Шен — человек. Ему очень хочется. Демон это определенно считывает — и отступает на полшага дальше. — Я не убью тебя, потому что ты почему-то не нарушаешь баланс. Но… "Если захочешь покоя или если дашь повод…" Демон глухо рычит. — Нет никакой справедливости. Нет равновесия. Иония просто спала. Теперь не спит. Шен с этими словами категорически не согласен. Его учили иному. — Вы ее разбудили. А мне теперь… — Демон щелкает зубами и сыто облизывается. — Устранять последствия. Шену это все начинает надоедать. У него просто нет слов, чтобы победить в этом… Споре. Он вообще не верит, что действительно ведет с демонической тварью спор, вместо того, чтобы вскрыть духовным клинком лживое горло. — Вся наша жизнь — ложь, — добавляет демон, снова облизываясь. — Ложь не вкусная, но хорошо приманивает азакан. Они вкусные. А затем вдруг подбирается, принюхивается к ветру и: — Этот точно мой. Даже не думай изгнать этого в Мир Духов. Там не моя территория. И уже собирается раствориться в потоках ветра, как Шен делает… глупость: — Енэ. Ты ведь был мечником ветра Енэ? Почти исчезнувший демон вновь проявляется и… Ну, теперь он зол. — Не смей, — шипит и клокочет демон, яростно щерясь. — Тебе нельзя называть это имя. Никому нельзя, кроме… И взрыкивает, замолкая. Нервно подергивает плечом и определенно-не-волосами, снова шипит и скалится — и исчезает. На этот раз — точно. И оставляет Шена наедине с его мыслями.

***

В пятый раз встреча случайна — и неожиданна для них обоих. Днем Шен видел Юс… Зеда, но даже к вечеру так и не смог успокоить ни сердце, ни разум. Встреча не подарила ему ничего, кроме очередных сожалений — и злости. Это плохие чувства, совсем недопустимые для Ока Сумрака, но Шен все еще человек… Он не может не чувствовать. Мечник ветра Енэ… демон, Охотник без иного имени материализуется в комнатке Шена с порывом ледяного ветра и душным запахом ядовитых трав. И он откровенно зол. — Кажется, я просил не думать, не звать, не упоминать этого имени, Око Сумрака Шен. Последнее он почти рычит. Шен медленно моргает и жалеет, что уже снял свою маску. — От тебя просто несет едой, знаешь? Демон… Енэ подходит ближе, и Шен не слышит, не чувствует его шагов. — Ты опять сделал это! — Взвивается демон и приставляет к горлу Шена клинок. Из характерного для Навори сталь-дерева. Плохо. Его глаза пылают потусторонней синевой и вовсе не смертным голодом. И это… даже красиво. — Ты очень вкусный, Око Сумрака. Азаканы скоро перестанут удерживаться. И приближается почти вплотную, резким рывком убирает клинок, слегка надрезая Шену щеку. Рваным движением вгоняет меч в ножны, цепляется обеими руками в ворот шеновых домашних одежд, притягивает и… Блядь. Это не поцелуй, но очень похоже, и Шен чувствует, как чужой язык буквально облизывает его душу через горло. Пиздец. К такой херне Шена жизнь не готовила. Демон отстраняется, отталкивает Шена и брезгливо вытирает ладонью рот. Морщится и отплевывается, будто сожрал чего мерзкого, вроде недельной падали… И это даже как-то обидно, потому что никто его не заставлял и вообще… Какого хрена? Последнее Шен даже говорит вслух, но демон его игнорирует, лишь шипит под нос что-то про "сырых людей" и "лису с отвратительными пристрастиями"... — Как же вы заебали, — рычит демон, все еще силясь отплеваться. — Ходите печальные, приманиваете азакан своей человечной хуйней. И добавляет вдруг: — Поебитесь уже. Или захуярьте друг друга. Два долбоеба. — Чего? О чем ты вообщ… Демон не дает ему договорить, снова шипит и клокочет, яростно хлеща себя — и немного Шена — не-волосами. — Если Око Сумрака сожрут азаканы, это будет совсем не смешно. Разберись со своей жизнью и не мешай охотиться. Отвлекаешь. Очень. А затем бледнеет, будто ему действительно дурно из-за съеденного — и исчезает с порывом зимнего ветра, оставив Шена в одиночестве. И лишь сейчас Шен понимает, что сожалений и тоски в его душе стало намного меньше. Он чувствует себя опустошенной кормушкой и это… Не очень приятное чувство. Шен прижимает пальцы к царапине на щеке, а затем резко стирает демоническую слюну с губ. И опускается в позу для медитации. Ему… определенно нужно вернуть контроль. У него слишком давно никого и ничего не было. Просто позорище. А над чужим… советом он… подумает. Позже. Потому что пока окончательно, насовсем убивать Зеда ему не хочется. А другой вариант… Нет. Нет. Точно, ни при каких обстоятельствах нет. Наверное. Может быть. Ему точно нужна медитация.