1/7
27 июня 2017 г., 23:54
Моран ушёл бы к чёрту, но от чёрта куда идти? «(Not) save» by Princess from the Hell.
– Здесь не курят, – низким грудным голосом говорит медсестра, держащая руки глубоко в карманах униформы и укоризненно глядящая на Себастьяна снизу вверх. Он возвращает обратно в пачку сигарету, которую успел было сунуть в зубы, и послушно кивает. Ему все равно. Врачи колдуют за непрозрачными дверьми операционной, которые даже Моран не способен открыть – ни связями, ни обаянием, ни силой. Кроме как ждать, ему нечего делать. Он забывает куртку на скамейке в коридоре и спускается по лестнице, не подумав, что можно воспользоваться лифтом. Рука скользит по перилам и оставляет за собой темный след. Себастьян замечает это, только оказавшись на первом этаже. Он смотрит на свои ладони и с чем-то похожим на полумертвое удивление обнаруживает, что они все в копоти, крови и земле. Слабость вдруг укутывает колени, делая их мягкими, не способными выдержать вес тела. Себастьян хочет злиться на слабость, но у него нет сил. Ни на что. Даже на эмоции. Он толкает дверь служебного выхода и оказывается на огромной заасфальтированной площадке, плохо освещенной несколькими фонарями. На улице совсем стемнело. Дождь все продолжает лить, окончательно стирая границы между реальностью и бредом. Себастьян закуривает с третьего раза – колотятся руки. Он прикусывает фильтр сигареты и выставляет вперед обе ладони. Колотятся… У снайперов не должны трястись руки. А еще у снайперов, по мнению Себастьяна, не должно быть сердец. Дождь пропитывает рубашку, и ткань неприятно липнет к коже. Себастьян садится на край урны и закуривает еще. Это бесполезно. Никаким дымом не заполнить дырку в груди, выжженную страхом. Под ребрами болезненно сжимается, а поперек горла становится что-то, мешающее дышать. В голове скачет оглушительное «я тебе сердце выжгу!»… Любимая угроза Джима. Ее удостаиваются только самые лучшие игрушки. Себастьян запрокидывает голову назад, подставляя лицо теплому осеннему дождю. Себастьян хохочет, как ненормальный. Смех рвет ему в клочья глотку, шипит на коже, как кислота, и падает под ноги ртутными каплями-шариками. – Сэр, все в порядке? – обеспокоенно окликает курящий неподалеку мужчина в форме санитара. Себастьян кивает и поджигает следующую сигарету, стараясь сдержать смех. Выжег, сука… Все-таки выжег… Боль вскрывает каждую клетку тела, черной смолой заполняет вены, вытесняя кровь. Мыслей почти нет. В глазах еще сверкают отблески пламени, в ушах свистит ветер и стоит намертво приклеившийся к барабанным перепонкам крик Мориарти. Себастьян никогда не слышал такого вопля. Впрочем, нет. Наверняка слышал. Себастьян никогда не чувствовал такого вопля. Джим кричал не испуганно, не визгливо, не жалко. Это не был крик солдата. Не был крик человека. Это был вой раненного животного. Хотя даже это не совсем точно. Ведь даже животные испытывают страх. В вопле Джима была чистая, без всяких примесей, едкая боль. Она распорола воздух вокруг себя и одним изящным движением вскрыла Себастьяна. Себастьян не хочет вспоминать. Он старательно запихивает картинки поглубже, в самый темный из шкафов подсознания, но проклятые кадры множатся, расцветают, обрастают подробностями и все лезут и лезут под веки. Себастьян сплевывает и закуривает еще. От дождя промокают джинсы. В одном из карманов лежит телефон. Себастьян думает, что нужно бы перепрятать дорогую трубку, но по-прежнему не двигается. В этот раз им повезло… Машина должна была взорваться, разлетаясь фейерверком рваного металла, но в последний момент Себастьян, скорее почуявший опасность, чем сумевший заметить в зеркало заднего вида, как из окна следовавшей за ними машины показывается дуло гранатомета, вильнул в сторону, сбрасывая автомобиль в кювет. Джим только удивленно воскликнул, и телефон выскользнул из его рук, теряясь где-то в глубине вихря из сминаемого и выкручиваемого металла. Выстрел все-таки последовал. На короткий миг Себастьян успел почувствовать облегчение – «Мимо!», но только на миг. Потому что долю секунды спустя вспенился этот страшный крик, который теперь Себастьян не мог перестать ставить в мозгу на повтор. Он снова сплевывает и тяжело поднимается. Мир заметно кренится, но Себастьян ухитряется устоять на ногах. Ветер запускает пальцы под мокрую ткань рубашки, оглаживая свежие ссадины и гематомы. Спустя всего миг ветер находит брешь и проскальзывает глубже, под кожу, в самое мясо. Он постукивает по ребрам, ледяными губами касается сердца и пережимает трахею. Себастьян заходится кашлем, сгибается пополам, упирается ладонями в колени и долго стоит так, глядя в разводы и трещины мокрого асфальта. Ремни спасли их. Они всегда спасали… Себастьян не в первый раз кувыркался вместе с автомобилем. Если скорость не слишком велика, а склон пологий, то шансы выжить очень неплохие. Да и Джим не скупился на то, чтобы поставить себе лучшие подушки безопасности… Если бы не чертов снаряд, можно было бы поорать матом, выкурить пяток-другой сигарет, выслушать отповедь от Мориарти и отправиться в бар, заливать стресс чем-нибудь крепким. Если бы не чертов снаряд. Себастьян выпрямляется, проводит по лицу рукавом, тщетно пытаясь стереть влагу. Врачи где-то там, в глубине здания, прижавшегося к земле, как дремлющий хищник, собирают кишки Мориарти и засовывают их обратно ему в живот. Где-то там мерный писк приборов, звяканье металлических инструментов и тяжелый запах крови и лекарств. И Себастьяну тоже нужно – очень-очень нужно – туда. Он сам не знает, почему его так выворачивает. Мориарти жив. И сам он жив. Им ведь повезло, разве нет? Мориарти жив. Жив! Если бы он должен был умереть, это произошло бы там, в покореженной машине у подножия склона, откуда так отчетливо был виден проломленный отбойник. Ведь так? Ведь если же он прошел через это, то не умрет на операционном столе?! Нет-нет-нет. Такое просто невозможно. Не с Мориарти. Не с ним… Себастьян возвращается обратно под двери операционной, принося с собой дождевую воду, грязь и очень много страха. Он теряет счет времени, перестает понимать, хорошо или плохо, что врачи возятся так долго. Какая-то особенно жалостливая медсестра приносит ему стаканчик кофе из автомата и вкрадчиво спрашивает «Он ваш друг?». «Начальник» – отвечает Себастьян после долгой паузы. На самом деле он не знает. В многочисленных инструкциях и приказах, которыми заваливает его Мориарти, нет ни слова о том, кто они. И вообще, и друг другу. Потому что Мориарти нанял Морана. Мориарти отдает ему приказы и переводит деньги на счет, а Моран выполняет всю грязную работу. И это точно исключает возможность использовать для описания их отношений любые производные от слова «друг». Но ведь и с начальниками не пьют в огромной пустой квартире какой-то космически дорогой виски. Начальников не вытаскивают из-под пуль, когда не было приказа, их не находят в притонах и не приволакивают домой обдолбанных и облеванных. Им не вытирают кровь с костяшек пальцев, не прикладывают лед к разбитым губам. Начальникам не зажимают, матерясь от ужаса, вскрытые запястья, молясь вперемешку с проклятьями, чтобы «скорая» добралась поскорее. И определенно вряд ли кто-то скулит от страха под дверью операционной, за которой выпотрошен на столе «начальник». «Он мой Мориарти…» – думает Себастьян и ему снова смертельно хочется курить. И подраться. Только чтобы его самого непременно здорово «приложили». Чтобы пришла боль. Нормальная, знакомая физическая боль, а не это тянущее, жгучее ощущение животного ужаса между ребрами. Себастьян ходит взад-вперед по коридору, и сам себе напоминает больного льва, которого держали в клетке богатые моджахеды, с которыми ему как-то довелось работать. Тот старый, облезлый, уставший от боли лев тоже все мерил шагами слишком тесную для него клетку и порой поднимал на стоящего неподалеку Себастьяна глаза, в которых читалось отчетливое «Не жалей меня, мальчишка. Пожалеешь себя, когда займешь мое место». Себастьян все прокручивает, и прокручивает, и прокручивает, и снова прокручивает в голове те обрывки обгорелых секунд, в которые уместилась авария, и просто не может опуститься на лавку, не может остановиться или хотя бы усмирить сошедший с ума пульс. Когда он закуривает, медсестра ничего ему не говорит. Когда третья сигарета превращается в жалкий влажный фильтр, Себастьян думает, что ошибся. Им очень не повезло. Как не везло всякий раз, когда они выживали. Джим приходит в себя всего через полтора часа после окончания операции. Его мертвенно-белое лицо, почти теряющееся на фоне наволочек и простыней, на миг искажается гримасой боли, а потом он с усилием открывает глаза. Еще пара секунд уходит у него на то, чтобы вспомнить, как нужно делать вдохи и выдохи, но, наконец, он переводит совершенно осмысленный взгляд на Себастьяна. Тот напрягается в своем кресле и шумно сглатывает. Голос у Джима совсем хриплый, поломанный, перебитый, словно он ел стеклянную крошку. Точно такое же режущее месиво стоит сейчас в горле у Себастьяна, и он все никак не может его проглотить. Джим говорит, пытаясь ухмыляться: – Я, кажется, не успел дописать сообщение. Ты не помнишь, на кого я был зол? И Себастьян снова разражается истерическим хохотом. Он смеется громко и заливисто, и Джим невольно подхватывает несколько смешинок. Электрический свет в палате делает кожу Мориарти совсем белой, а глаза – угольными. На подбородке у него пробивается щетина, и Моран ловит себя на желании провести по ней пальцами. Это желание странно, совершенно неуместно, но почему-то очень понятно… Пережитый ужас откатывает, как волна, позволяя, наконец, несколько раз глубоко и беспрепятственно вздохнуть и избавиться от осточертевшего крошева стекла в глотке. – Увези меня, – просит Мориарти, слабой рукой пытаясь отбросить одеяло. – Ты же знаешь, меня раздражает больничная атмосфера. Ему хочется капризничать – Себастьян слышит это – но выходит очень плохо. Они смотрят друг на друга какое-то время, бессловесно препираясь. Себастьян знает, что должен ослушаться. Джиму нужно остаться в больнице под присмотром врачей. Хотя бы на какое-то время. Себастьян должен ослушаться. Но проблема в том, что это не приказ. Моран едва не рычит от бессилия и снова вспоминает старого несчастного зверя. Теперь Себастьяну кажется, что он вовсе не похож на льва. Он и есть лев. С той лишь разницей, что клетка его носит человеческое имя. Он откидывает чертово одеяло и помогает Джиму вытащить из вены иглу капельницы. Руки у Мориарти страшные, изъеденные язвами и синяками от уколов разносортной дряни, и Себастьяну дико хочется прильнуть к изувеченной коже губами. Джим садится на край кровати и кивком указывает на кое-как сложенную на стуле одежду, которую Себастьян захватил из перекореженного багажника. Этот чертов Джим всегда возит с собой запасной комплект, туманно объясняя привычку дурацким «мало ли». Джим пытается снять с себя больничную пижаму, но руки совсем его не слушаются. Себастьян выдыхает и принимается ему помогать. На живот Джима, исполосованный свежими швами, он старается не смотреть, и это, конечно, не остается без внимания. – Детка, – горько ухмыляется Джим, а Себастьян думает, что вот именно с таким выражением лица Мориарти чаще всего и спускает курок. – Детка, я больше не нравлюсь тебе? – Нравишься, – ровно говорит Себастьян и подает обнаженному Джиму белье. – Надевай трусы, простудишься. – Ты врешь, Себ, – говорит Джим, беря предложенные боксеры, но не спеша одеться. – Тебе отвратительны мои шрамы. – Я видел и похуже, – через плечо бросает Себастьян, выглядывая в коридор, чтобы посмотреть, есть ли там кто-нибудь. – А что по поводу моей наготы? А, Себ? – Джим хочет доказать себе, что ему ничуть не больно и совсем не жутко. Пытается быть обыкновенным «железным Мориарти». Но на самом деле сейчас в нем от старого Джима Я-Мать-Вашу-Бессмертен только раздражающая и вместе с тем приятно ласкающая слух манера чуть растягивать, перекатывая в горле, единственную гласную в этом «Себ». – Что по поводу твоей наготы? – переспрашивает Себастьян, подходя к Джиму и неосознанно упирая руки в бока. Будь он проклят, если на лице у него дрогнет хоть мускул. И не на лице – тоже. – Тебя она смущает? – Джим машинально пытается выпрямить спину, но тут же шипит от боли. – Без обид, – ухмыляется Моран, – но ничего выдающегося ты мне не демонстрируешь. Да и чего нам смущаться? Я твою нутрянку сегодня рассмотрел во всех подробностях и ракурсах, уж как-нибудь от вида твоего стояка в обморок не упаду. – Ничего выдающегося? – округляет глаза Мориарти. – Не плачь, принцесса, – Себастьян забирает у Джима трусы, догадавшись, что тот просто не может наклониться, чтобы их надеть, и приседает, чтобы помочь. – Не всем везет. Но ведь не калибр определяет меткость стрелка, а? – Делаешь вид, что у тебя за ширинкой гранатомет? – улыбается Джим и послушно встает, позволяя Себастьяну натянуть злосчастное белье. – Не надо про гранатометы сегодня, хорошо? – просит Себастьян и тянется за брюками Джима. – И тебе совсем не интересно, что меня так… взволновало? – подначивает Джим. – Ты был под кайфом, когда тебя взорвали, – пожимает плечами Моран. – И черт знает, чем тебя угощали в операционной, так что… Думаю, это просто реакция на состав твоей крови. Он пытается думать о чем-то отвлеченном, повторяет про себя очередность оказания первой помощи при различных типах ранений, но все равно чувствует, что тело его вот-вот подведет. – А это очень романтично, правда? – тянет Джим, перехватывая ремень из рук Себастьяна и самостоятельно его застегивая. С четвертой или пятой попытки. – Расплескаться кишками по салону машины и быть не в состоянии одеться? – издевается Себастьян. – Наверное, для психопатов это и есть романтика. – Помогать кому-то одеваться, – после паузы говорит Джим. – Тебя кто-нибудь когда-нибудь одевал? У меня ты в этом первый. Себастьян не отвечает. Ему хочется ударить Мориарти за все эти его шуточки-ухмылочки и за нарочитую двусмысленность. Но гораздо сильнее хочется положить руки ему на плечи и сказать что-то честное и унизительное вроде «я так испугался за тебя» или «я подумал, что, если тебя не станет, то лучше и мне сразу сдохнуть» или «ты мой Мориарти», а лучше всего – «ты мой, Мориарти». Но Себастьян, конечно, молчит. Он надевает на Джима рубашку, застегивает каждую маленькую пуговицу, поправляет воротничок и набрасывает сверху пиджак. И тогда Джим вдруг отвечает его невысказанным мыслям: – Как же хорошо, что у меня есть мой Себ. Вот тут-то сердце Морана, и без того достаточно пережившего в эти сумасшедшие сутки, и пропускает удар.
