Клетка по имени Джим

      Дождь еще моросит, но теперь становится слабым и едва ощутимым. Себастьян ловит такси и помогает Джиму усесться на заднем сиденье. Наверное, сам он должен занять место возле водителя, но не успевает подумать об этом – Джим перехватывает его запястье и едва ощутимо тянет к себе. И пусть он сразу же размыкает хватку, Себастьян вполне ясно понимает просьбу. Они сидят, разделенные достаточным расстоянием, но Моран все равно чувствует себя так, словно касается кожи Джима. И еще его не покидает ощущение, что это он теперь раздет и беззащитен.       В голове крутится этот дурацкий вопрос «Тебя кто-нибудь одевал?». Себастьян почему-то хочет сказать «да» и найти воспоминание, которое бы подтвердило этот ответ, но самого себя глупо обманывать. Потому что кому бы и с какой радости помогать ему, полковнику Морану? Он же не маленький мальчик, не гражданский и даже не гений. Он сам со всем справится. Хоть в бою, хоть в госпитале, хоть в машине, в которую целится дуло гранатомета.       Джим засыпает, и Себастьяну очень хочется приставить к затылку идиота-таксиста пистолет, чтобы просьба ехать поаккуратнее выглядела более убедительно, но возня в салоне однозначно разбудит Джима, поэтому приходится мириться с заносами на поворотах и резкими рывками. Спустя целую вечность, машина, наконец, останавливается у подъезда самого обыкновенного многоэтажного дома. В таких спальных районах Мориарти зализывает раны. Некоторые бедные мальчики так и не привыкают доверять всему, что блестит, даже став королями.       Себастьян, не глядя, сует таксисту несколько купюр. Кажется этого много, но водитель не слишком перечит, когда Моран рыкает «Сдачи не надо». Джим открывает глаза, стоит Себастьяну легко коснуться его плеча, и сонно озирается. Судя по внезапно ставшим совсем черными теням под глазами, боль выпрямляется в полный рост.       Самостоятельно выйти из машины у Джима еще получается, но вот шаги ему не даются. Он неловко оседает, как только такси, за крыло которого он цеплялся, отъезжает. Моран ловит его за секунду до того, как дрожащие колени коснулись бы асфальта. Под рукой, которая случайно ложится на живот Джима, ощущается влага и жар.       – Блять, – ругается Себастьян, глядя на запачканную кровью ладонь.       – Не страшно, – выдыхает Джим, но вопреки попыткам храбриться всем весом налегает на Морана. – Кровотечение не сильное.       – Да, конечно! – злится Себастьян, закидывает руку Джима себе на плечо и старается как можно скорее добраться до квартиры. Естественно, лифт едет предательски медленно, а проклятый замок никак не желает открываться.       Когда они все-таки вваливаются в квартиру, кровь раскрашивает уже чуть ли не половину рубашки Мориарти и распускается алым цветком на боку у Морана. Джим кое-как добирается до дивана и вытягивается на нем, пока Себастьян отключает сигнализацию и привычно выглядывает в каждое окно, подчиняясь набирающей обороты паранойе.       – Тебе нужен врач, – говорит он, останавливаясь рядом с диваном.       – Да, – соглашается Джим. Сил у него нет даже на то, чтобы спорить и кривляться. – Позвони Руди.       – Руди – гребаный коновал, который своим «лечением» убил больше людей, чем я положил под пули! – теряет самообладание Себастьян. – А я говорю о враче!       – Руди – гребаный коновал, которому я могу доверять. Позвони ему. И дай мне сигарету.       Себастьян вынимает из пачки две. Прикуривает первую и передает Джиму. Вторую поджигает, уже набирая нужный телефонный номер. Джим курит, как проститутка – плотно обхватывая губами фильтр, надолго задерживая дым в легких и только потом выпуская плотную сизую струйку. Злость клокочет в воздухе вокруг Морана. Ядовитая, скользкая злость, замешанная на страхе. Джим прикрывает глаза ладонью, потом что-то тихо шепчет, но Себастьян не слышит.       – Двадцать минут, – говорит Моран, возвращая телефон обратно в карман влажных джинсов. Он садится в старое кресло, прижавшееся к дивану, и едва сдерживает себя, потому что ему ужасно хочется ударить Джима, встряхнуть, заставить принять помощь. Еще хочется положить ладонь на лодыжки Джима. А еще – найти одеяло или плед и укрыть его.       – Себ, – окликает Джим, бросая окурок в кофейную чайку, стоящую на столике рядом с ним.       – М? – угрюмо отзывается Себастьян. Говорить почему-то нет сил. Каждый звук отчаянно колотит по напряженным нервам, вызывая жгучее раздражение.       – Себ, ты за меня боишься? – он не играет голосом, как привык, и Себастьян не знает, шутка ли это.       – Ты мой работодатель, – также ровно отвечает он, – я боюсь, что ты накроешься, оставив меня без стабильного источника дохода.       Джим ухмыляется. Пальцы у него нервно дрожат, и Себастьян, глядя на них, борется с искушением позвонить в «скорую», покаяться в попытке помочь тяжелобольному пациенту сбежать и сдать Мориарти обратно в больницу.       – Мне нужно вмазаться, – говорит Джим на грани слышимости.       – Нет, – отрезает Себастьян и рефлекторно сжимает кулаки. – Тебе нельзя!       – Кокаин, – говорит Джим жестче и добавляет, видя, что Себастьян не собирается повиноваться: – Моран, это приказ.       – Конечно, блять… – шумно выдыхает Себастьян, подрывается с кресла, замирает на несколько мгновений, а потом размахивается и с силой впечатывает кулак в стену. Несколько секунд он ошарашено смотрит на свою руку, будто не веря в то, что сделал миг назад, отчаянно жалея о вспышке гнева, разворачивается, хватает с пола брошенную куртку и выплевывает так презрительно, как может: – Есть, сэр.       Уже закрывая дверь, он слышит насмешливое, но искореженное сорвавшимся с губ стоном:       – Не груби папоч-ч-ке!       Дилер живет через два квартала, но Себастьяну кажется, что это непростительно большое расстояние. Он срезает углы через газоны и едва не срывается на бег. Ему кажется, что он снова слышит крик Джима. Подсознание так тесно переплетается с сознанием, что Себастьян едва останавливает себя, когда ему хочется развернуться и броситься обратно. Нельзя было уходить. Потому что Джим там теперь один! В пустой квартире на старом диване истекает кровью, пока единственный человек, который должен ему помогать, занят тем, что ищет несколько грамм кокаина!       Заспанный дилер открывает не сразу, и это доводит Морана до состояния близкого к истерике. Когда облезлая дверь все-таки открывается, Себастьян вихрем влетает в квартиру, едва не наступая на кого-то спящего в углу, сам шарит по ящикам в столе, перебирая пакеты с рукописными маркировками, сам отсыпает несколько грамм в бумажный конверт, показывает абсолютно охреневшему распространителю фасованной смерти, сколько взял, и выходит обратно в ночь, бросив на пол к ногам дилера несколько смятых и мокрых купюр. Ему кажется, что он слишком медлит, что уже произошло непоправимое. Ему страшно так, что он спотыкается на каждом чертовом шагу.       Он не должен этого делать. Мориарти сейчас нельзя. Себастьян не должен подчиняться, не должен приносить ему наркоту, позволять ему методично перемешивать мозг в блендере, уничтожать последнюю связь с реальностью. Не должен позволять ему убивать себя. Должен. На этот раз это «Моран, это приказ».       Мориарти ведь, черт возьми, умеет регулировать силу натяжения поводка.       Правда в том, что, сколько бы Себастьян не пытался придумать название своим отношениям с Джимом, факт остается фактом – есть контракт и есть обязанность выполнять приказы. Странно, но никогда прежде это не заставляло полковника Морана чувствовать себя такой беспомощной шлюхой.       Он возвращается в квартиру, небрежно роняет на столик перед Джимом, который нелепо перебирает ногами и сжимает кулаки от боли, заветный конвертик, потом достает из письменного стола зеркало и подает Джиму вместе с какой-то грязной купюрой. Мориарти едва хватает сил на то, чтобы разложить дорожку. Себастьян молчит. Ему страшно и противно. Он думает о том, что после стольких лет работы под началом Мориарти мог бы написать какой-нибудь гребаный трактат о способах сосуществования с наркоманом.       Это поначалу он думал, что Джим – один из тех богатеньких скучающих обдолбышей, которые снюхивают пару дорожек кокаина за ночь и на этом останавливаются. На самом деле в периоды особенных обострений скуки или боли Джим не брезгует ничем. Теперь Моран легко отличает кокаиновый приход от героинового, умеет предугадывать начало «плохих» галлюцинаций под ЛСД, знает, что метадон действует по несколько суток, зато и ломка от него жуткая, даже страшнее героиновой.       Порой Мориарти может продержаться «чистым» неделю или две, скорее проверяя себя на прочность, чем действительно желая «слезть», но возвращение в мир дорожек, шприцев и таблеток неизменно бывает триумфальным. Себастьян видел все – страшные притоны, где люди неотличимы от теней, дикие ломки Джима, его поездки по эмоциональным «русским горкам», кокаиновые носовые кровотечения, лужи рвоты и испражнений, попытки покончить с собой. Себастьян почти уверен, что именно так Мориарти однажды и сдохнет – бесславно, грязно и унизительно. И от этого самому Себастьяну хочется выйти в окно.       Когда приходит Руди, Моран на какое-то время выпадает из реальности, стараясь малодушно, по-детски забиться в самый дальний угол кухни и не слушать криков истязаемого Мориарти. Порой крики становятся истерическими, порой – вовсе затихают, иногда Джим смеется, иногда – витиевато матерится. Кокаин слышен Морану в каждом из этих звуков, и от этого только хуже. Себастьян ловит себя на мысли, что ему жутко хочется забрать себе эту боль. От криков у него взрывается что-то в голове и в сердце, а руки снова начинают трястись как у алкоголика. Никогда прежде ни один звук не мог пробить броню равнодушия и спокойствия полковника Морана. Эти вопли могут.       Руди, наконец, уходит, заново заштопав Мориарти и заверив, что опасности для жизни нет, хотя веселыми ближайшие несколько дней явно не будут. Себастьян возвращается в комнату и садится в кресло, боясь заговорить. Несколько минут Джим лежит почти неподвижно – только тяжело вздымается и опадает грудная клетка. Себастьян сидит рядом, бездумно сжимая пистолет и глядя прямо перед собой невидящими глазами. Когда Джим шевелится и тянется к остаткам кокаина, Моран уходит на кухню, шарит по шкафам, достает бутылку виски и звонит заказать доставку еды. Утром Джим снова будет жрать не в себя. Себастьян сомневается, что Джиму можно, но уже знает, что сделать ничего не сможет.       Спустя минут пять или семь Джим влетает в кухню сумасшедшим торнадо, выхватывает из рук Себастьяна бутылку и жадно к ней прикладывается.       – Себ, послушай! – возбуждение жжет его кожу, заставляет говорить без умолку, но в сумбурных фразах мало смысла. Отдельные слова долетают до Морана, но общий смысл ясен только самому Мориарти. Он все говорит и говорит, задыхаясь под конец: – Я король мира, Себ! Я король мира!       – Нет, – Себастьян смотрит в огромные черные провалы зрачков и едва сдерживает желание отвернуться. Его душит отвращение. – Ты просто кокаиновый торчок. Все вы во время прихода гении и короли.       – Ты меня не понимаешь, – жалко и забито произносит Джим и оседает у стены, трясущимися руками гладя изуродованный живот под расстегнутой рубашкой. – Никто меня не понимает.       – Уж куда нам, – закатывает глаза Себастьян. Он встает и силком поднимает оседающего мешком Джима на ноги. – Пора спать, принцесса.       Он надеется, что стресс пересилит наркоту и Джим сможет уснуть, но в это очень сложно верить. В какой-то момент Моран слышит тихое:       – Поцелуй меня в лоб или застрели, чтобы мне лучше спалось.       Себастьян гасит свет и выходит, думая о том, что иногда Мориарти одними словами может сломать человеку хребет.