Клетка по имени Джим

      Остров с такими расхваливаемыми Мориарти декорациями оказывается невероятно скучным и к тому же – маленьким. Моран никак не может отделаться от ощущения, что попал в какой-то рекламный ролик или демо-версию жизни. Он встает на рассвете и бегает вдоль кромки океана, чтобы не потерять форму и вытрясти из головы черные мысли, неизменно приходящие каждую ночь. Потом смиренно идет на завтрак и начинает слежку за Гувером, чьи дни наполнены одними и теми же занятиями – он ест, загорает, посещает массаж и сауну, днем спит в номере, а по вечерам напивается в баре и уходит с какой-нибудь красоткой. Однообразие скрипит у Морана на зубах, как белый песок с пляжа, уже на второй день. На третий Себастьяну так хочется в Лондон, что он готов плыть туда на плоту из надоевших до омерзении пальм.       Одним из дней, ничем не отличающихся от предыдущих, он вдруг вздрагивает на шезлонге, с которого наблюдает за заснувшим прямо на пляже Гувером, от телефонного звонка. По первым же нотам голоса Барни – одного из снайперов, нанятых Мориарти, – Моран понимает, что что-то идет не так.       – Старик, что за дела? – вместо приветствия выдает Барни. – Ты сказал, что босс надежен, как кремень, а тут такие выверты. Мне-то наплевать совершенно, кто и как суициднулся, но очень хотелось бы получить деньги. Мы с ребятами, не слишком довольны.       – Стоп, Барни, – силясь усмирить вибрирующий от страха желудок, произносит Моран. – Ты о чем? Давай по порядку, ладно? Кто суициднулся и при чем тут босс?       – Так босс-то твой и того, – говорит Барни медленно, видимо, прикидывая, как теперь быть. – А ты не знал еще что ли?       – Нет, – выхаркивает Моран вместе с остатками души. Шум океана, еще минуту назад бывший таким спокойным, становится оглушительным, как удары ритуального колокола. Себастьян пытается встать, но обнаруживает, что его не держат ноги, и снова опускается на шезлонг.       – Да он на крыше с детективом этим шальным трындел-трындел, а потом – бах – и пулю себе в рот пустил. Хрен его разберешь, психопата чертового. Ты как с ним работал вообще?       – Когда? – шепотом, в котором звучит грохот рушащегося мира, спрашивает Моран. – Когда он это сделал?       – Сегодня. Старик, я соболезную и все такое, но что с баблом? Мы с ребятами все сделали, как заказывали, все в ажуре и с бантиком сбоку. Нехорошо выходит.       Моран делает вдох и выдох. Не помогает. Еще раз. Вдох и выдох.       – Пришли мне все данные, – говорит он и запинается. Откашлявшись, продолжает, стараясь удержать срывающийся голос: – Пришли мне номера счетов и суммы, я перешлю деньги.       – Лады, старик, – довольно соглашается Барти, явно улыбаясь. – Ну до встречи. Мир круглый – еще поработаем. Главное, чтобы не друг друга.       Он роняет в трубку короткий смешок и отключается, оставляя Морана одного на белом пляже, залитом солнцем и голосами туристов. Себастьяну плохо. Он слышит, с каким трудом ему даются вдохи и выдохи, но ничего не может сделать. Ему кажется, что шезлонг под ним раскачивается, что небо опасно кренится на сторону, что воздух кончился и сейчас схлопнется весь мир.       Себастьян встает, крепко держась за пластиковый зонт, бестолково вертит головой, осматриваясь, пытаясь понять, почему ничего не происходит, почему не наступает конец света. Почему ребенок, уронивший мороженное все еще хнычет, а парочка лесбиянок у кромки океана все еще целуется. Почему ничего не рушится, кроме того, что еще несколько минут назад Себастьян считал своим сознанием.       Телефон в кармане коротко оповещает о пришедшем СМС, и Себастьян вспоминает, что ему нужно пойти в номер и перевести деньги снайперам. На негнущихся ногах он доходит до стойки регистратора, кивает девушке в форме управляющего, поднимается на лифте, отпирает дверь своего люкса, включает ноутбук, заходит в систему интернет-банкинга и совершает четыре трансакции от имени Джеймса Мориарти со счета, который Джим велел использовать на «нужды во время слежки». До этого дня Себастьяну даже в голову не приходило посмотреть баланс, теперь он видит, что после четырех переводов остается только десять тысяч фунтов.       Джим ведь не мог не планировать…       Себастьян ждет несколько минут, чтобы Барни написал «Есть, все окей», выключает компьютер, потом берет со стола пачку сигарет и закуривает отчаянно трясущимися руками. В голове стоит такой вой, что ничего не разобрать. Себастьян нечаянно роняет пепел себе на джинсы и вот тут-то срывается. Он вскакивает на ноги, хватает со стола пепельницу и швыряет ее в стену¸ почти не видя и не слыша сквозь марево, как толстое стекло осколками летит на ковер. С утробным рыком Моран хватает стул и сметает им все со стола, безвозвратно ломая новенький ноутбук. Когда от стула остаются обломки, он подлетает к торшеру и сбивает им на пол телевизор.       Разрушения не помогают. Они только приносят усталость, которая тяжелой волной грязной воды и песка забивает легкие и подминает Себастьяна под себя, лишая воли. Он падает на ковер, усыпанный последствиями своей бессильной ярости, и кричит, словно надеясь, что то, что помогает справиться с физической болью, поможет и сейчас. Его вопль, очень скоро переходящий в настоящие рыдания, беснуется в изуродованной комнате, отталкиваясь от остатков мебели и повисая кровавыми лохмотьями на карнизах и шторах.       Моран воет, Моран плачет, Моран матерится, но все никак не может выплеснуть из себя все то черное, что душит его. Когда не остается сил, когда тело ослабевает настолько, что уже не может выдавить ни звука, Моран ложится на бок, обнимает себя – как ребенок – за плечи и закрывает глаза, отчаянно желая только одного. Избавления.       Он вспоминает льва, который умер в своей клетке, и так завидует бедному зверю, что почти ненавидит его. У Морана только что умерла клетка, так и не выпустившая его наружу. Он лежит неподвижно еще много часов, глядя прямо перед собой и ничего не осознавая. На закате, когда стены номера окрашиваются багряным цветом, ему кажется, что он уже может встать, и он делает слабую попытку подняться. Дойдя до кровати, тяжело падает на нее и машинально берет в руки телефон. На экране все те же знакомые до боли виджеты, те же часы, те же стандартные обои, но все кажется Морану каким-то чужим. Он осматривается в комнате, в которой провел уже несколько суток, но не узнает ее, будто она изменилась.       Морану хочется думать, что все это – сон, порожденный наконец-то сошедшим с рельсов поездом адекватности. Хочется думать, что можно проснуться, забить на субординацию и весь этот бред, позвонить Джиму и сказать «Давай попробуем по-человечески?» или хотя бы просто напомнить «Ты мой, Мориарти». От этих мыслей Себастьяну больно дышать. Он прокручивает в голове самые яркие минуты своего знакомства с Джимом, будто надеется увидеть в них что-то, что утешит его, но лишь еще больше истязает себя.       Ему кажется, что все его естество лопнуло, как громадный воздушный шар, и теперь внутри – пустота, в которой больно, как в сквозном отверстии от пули, свищет ветер. В тумбочке, всего в каком-то метре от правой руки, лежит заряженный пистолет, а под подушкой – нож. Моран почти видит себя выпускающим себе пулю в висок или проводящим блестящим лезвием по венам на запястьях. Почти видит, но не находит в себе сил даже на это.       Он не смыкает глаз до самого рассвета, который приносит с собой запах приближающегося шторма. Решив встать и хотя бы попытаться выйти из номера, Моран тянется к телефону и снова почти впадает в истерику, понимая, что сообщений ему можно больше не ждать. Кое-как справившись с тремором, он закуривает, равнодушно глядя на тлеющий кончик сигареты и не ощущая даже вкуса дыма.       К полудню он, наконец, собирает волю в кулак, принимает душ, переодевается и выходит из номера, чтобы проверить, где находится Гувер. Нет ничего, что отменило бы приказ собирать информацию о каждом его шаге, это Себастьян умудряется помнить. Хорошо, пусть будет так. Пусть это будет выполнением последней воли Мориарти. А потом, когда информацию заберет тот, из-за кого Моран не был рядом с Джимом в момент, когда можно было все спасти, можно будет вернуться в Лондон и там уже…       Моран мается, не зная, куда себя деть, ходит из угла в угол, натыкается на мебель, порой впадает в оцепенение и опасно приближается к новой истерике, но продолжает держать чертового Гувера в поле зрения. Вечером, когда тот скрывается в номере с молоденькой блондинкой в красном платье, Моран идет к администратору, оставляет на стойке пять тысяч долларов наличными и просит «немного прибрать в номере», сам же покупает бутылку виски и идет на пляж. Нужно же хотя бы помянуть Джима, как полагается. Находиться в отеле совершенно невозможно – со всех экранов дикторы рассказывают о случившемся.       Когда сознание уже расплывается дымом, когда океан беснуется, готовясь взорваться штормом, когда у Морана не остается сил на то, чтобы что-то говорить самому себе, тогда у него за спиной раздаются шаги. Себастьян понимает, что нужно повернуть голову и посмотреть, кто там, но думает, что лучше этого не делать – общаться с живыми у него нет ни малейшего желания. А потом он слышит голос – тихий, осторожный голос, который произносит ласковое:       – Детка, неужели ты поверил?       Моран вскидывается, будто в него выстрелили, и обмирает, теряя устойчивость. Потому что в каких-то двух или трех шагах от него стоит Джим. Уставший, чуть обросший, сменивший вечный «Westwood» на белую рубашку и темные джинсы, босой Джим Мориарти.       – Что? – шепчет Себастьян, понимая, что выпил слишком мало, чтобы галлюцинации могли быть оправданы алкоголем.       – Я ведь предупреждал тебя, – успокаивающе говорит Джим. – Я говорил, что не хочу тебя ломать. Пора бы запомнить, Себ, что я не делаю то, чего не хочу.       – Ты… – пытается сказать важное Моран.       – Мертв, – кивает Джим. – В каком-то смысле это правда. Джима Мориарти больше не существует. Представление удалось на славу.       – Я не понимаю, – произносит Моран и обессилено падает на песок. Ему хочется сразу и одновременно поцеловать Джима и застрелить. Пережитый ужас откатывает каким-то рывками, освобождая сознание не целиком, а фрагментами.       – Я устал, – пожимает плечами Джим и садится рядом с Себастьяном, оставляя расстояние в ладонь между их бедрами. – Я больше не могу. «Мне скучно, бес»… И тесно, и… Нужно было уходить, но разве они все успокоились бы, останься я в живых?       – Я видел в новостях… – снова начинает Моран и снова не может закончить фразу.       – Поразительное сходство, правда? – улыбается на один бок Мориарти. – Я долго планировал это. Год назад я, наконец, нашел актера моего роста и комплекции. Десяток или два пластических операций сделали его моей копией. Он и правда ужасно талантливый парень… Был ужасно талантливым. Легко копировал мои манеры и голос. Детка, это была роль всей его жизни.       – И ты уговорил его покончить с собой вместо тебя? – спрашивает Моран, восстанавливая в памяти все моменты, когда должен был догадаться.       – Он был очень болен, ему мало что оставалось. Зато теперь у его пятилетней дочери есть деньги на учебу во всех колледжах мира.       – Я видел его? – спрашивает Моран, очень боясь услышать ответ на вопрос, потому что вдруг в один из тех моментов, которые он, как драгоценные, хранит в памяти, рядом с ним был вовсе не Джим? Мог ли Себастьян перепутать? Мог ли не увидеть подмены?       – Только однажды, – отвечает Джим. – На суде. Я сказал ему не встречаться с тобой глазами, потому что боялся, что ты заподозришь.       – Я не догадался о том, что это подмена.       – Да, но ты увидел, что где-то ошибка. Не волнуйся, – в ответ невысказанному улыбается Джим, – рядом с тобой всегда был настоящий я. Неужели ты думаешь, что я стал бы делить своего лучшего снайпера с каким-то актеришкой?       Несколько минут они молчат, глядя в предгрозовое ночное небо. Моран адски хочет ударить Мориарти за то, что тот не предупредил его, избить его, чтобы он почувствовал хотя бы десятую долю той боли, через мясорубку которой пропустил Себастьяна, но он, конечно, не двигается, слишком пораженный и оглушенный свалившимся на него облегчением. Потом Моран делает глоток виски и протягивает бутылку Джиму:       – И что дальше?       Джим поводит плечами, начиная замерзать:       – Холмсы бросятся уничтожать мою сеть. Те, кого они не уберут, разбегутся сами. Несколько лет стоит переждать, а потом… Не знаю. Можно попробовать заняться чем-нибудь, что не вывернет меня кишками наружу и не прострелит тебе плечо. Дай мне сигарету.       Первые капли дождя – крупные и тяжелые падают в песок и остаются на нем темными круглыми следами. Моран ложится на спину, раскидывая руки в стороны, и курит в черные тучи. Джим устраивается рядом и закрывает глаза. Ветер завывает между прутьями клетки, наличию которой Моран впервые так чудовищно рад.

он выдыхает слова вперемешку с табачным дымом; Себастьян не говорит — горло в блендере перебило. тяжело, чёрт возьми, быть (разве?) игрушкой Джима, но тяжелее в сто раз не быть. «Kandahar» by Princess from the Hell.