Клетка по имени Джим

      В конце мая, когда ненормальная нимфетка-весна скачет по улицам, оглушая Лондон своим звонким визгом, Себастьян ловит пулю.       Это не слишком примечательное событие для человека его образа жизни. Подумаешь – пуля. Это случается не в первый раз, и – если повезет пожить еще немного – не в последний.       Моран почти успевает спуститься с крыши незамеченным, почти добегает до бронированного автомобиля, почти дотягивается до ручки дверцы с водительской стороны, когда паршивый кусочек металла догоняет его и пробивает левое плечо насквозь. Себастьян матерится, рычит сквозь зубы и делает последний рывок к машине. В салоне стоит тяжелый запах кожи и полиролей, отчего у Себастьяна начинает кружиться голова. Он трогается и на огромной скорости сшибает какое-то заграждение, борясь за каждую секунду форы. Левая рука взрывается болью, кровь заливает рукав и капает вниз, на джинсы и сиденье. Сердце заходится в таком бешенном ритме, что кроме его ударов, Себастьян ничего не слышит. Свернув в очередной переулок под аккомпанемент звуков погони, Моран смотрит на себя в зеркало заднего вида и с чувством матерится, потому что видит все признаки первой фазы шока – лицо его мертвенно бледно и мокро от пота, а дыхание срывается, будто он бежал много миль без остановки.       Себастьян снова сворачивает, прокладывая хитрый извилистый маршрут по городу, окрашенному рассветом, приваливается к рулю грудью, потому что левая рука его совсем не слушается, а правой нужно прощупать пульс. Артерия на шее бьется в истерике, и Моран понимает, что шока избежать не удалось. Он снова закладывает вираж в узком проулке, прижимает руль и тянется к бардачку за шприцем с Дроперидолом[1].       На следующей петле ему удается зубами открыть чертов шприц и всадить иглу себе в бедро. Доза лекарства убойна, но Себастьян потерял несколько драгоценных минут, пока осознавал, что организм уже работает на износ. Боль в левой руке расцветает всеми своими дьявольскими оттенками, Себастьяну кажется, что он сходит с ума. Виражи и повороты теряются в тумане убитого шоком и лекарством сознания, боль пульсирует, сердце сбивается с ритма, хочется спать и пить. Себастьян наклоняется к пассажирскому сиденью и блюет, не сбавляя скорость.       Он убьет Джима, который заверял его, что мишень будет без охраны. Он убьет чертового Мориарти своими собственными руками, он разорвет его в клочья!       Машина останавливается у самого парапета, ограждающего Темзу, Себастьян хватает сумку со всеми вещами, забрасывает ее на правое плечо, пережимает рану так сильно, как может, боясь тратить время на перевязку, и бежит. Ноги плохо его слушаются, в голове шумит больная кровь, а в горле так сухо, что Моран задыхается. Еще немного, убеждает он себя, еще только один рывок и можно будет упасть и сдохнуть под руками Руди. Только нужно добежать до Мориарти. Только нужно добежать…       Он поднимается на лифте в очередной арендованный лофт, стучит в дверь ногой и падает на пороге, отдаваясь во власть вихрю, уносящему его прочь от боли и страха. Темнота надвигается на него со всех сторон, укутывая в теплый слой ваты. Морану, наконец, становится все равно. Он не облажался. Он…       – Детка? – раздается визгливый голос Джима прямо у него над ухом.       – Да, Джим, там совершенно не было охраны, – сонно тянет Моран, с трудом поднимаясь и вваливаясь в квартиру. – Более того, у них не было ни оружия, ни машин. А я просто об угол шкафа ударился.       Джим ведет себя совершенно не так, как должен бы. Вместо того, чтобы рассмеяться или начать ворчать на нерадивость Себастьяна, он ведет его к огромному кожаному дивану в центре гостиной, потом сам звонит Руди и орет, что если тот не приедет через пять минут, то зашивать придется уже его самого. Себастьян равнодушно смотрит в потолок, пересчитывая модные витые светильники, отрывая от них взгляд, только когда Джим подкладывает ему под голову подушку. Кажется, Джим еще что-то говорит ему при этом, но Себастьян не слышит. Он парит на грани сна, когда Мориарти стаскивает с него джемпер и кое-как перевязывает рану. Моран видит ее краем глаза. Ничего особенного – рана от огнестрела, как рана от огнестрела. Полруки синеет гематомой, из сквозного отверстия хлещет кровь. Себастьян вполне мог бы перевязать себя сам, дожидаясь Руди, но не смеет остановить Джима.       – Спасибо, – говорит он, когда Джим заканчивает манипуляции с бинтом. Мориарти кивает и проскальзывает рукой в правый карман джинсов Морана, чтобы достать сигареты. Себастьян молится всем богам, чтобы не случилось ничего, о чем потом будет очень стыдно вспоминать. Джим поджигает две сигареты и подает одну Морану.       – Весело вышло, а? – говорит совершенно серьезно, садясь на полу у дивана и откидывая голову назад, так что затылок его касается бедра Себастьяна.       – Куда уж веселее, – фыркает Моран.       – Не волнуйся, я дам тебе больничный, чтобы ты подлатался, – смеется Джим.       – За одно простреленное плечо? Брось, я завтра уже буду на ногах.       – Считай это компенсацией за херовый план. Не спи, – рявкает он, когда видит, что Себастьян лежит с закрытыми глазами.       – Разбуди, когда Руди начнет удалять мне кусок мышцы.       – Не спи, – повторяет Мориарти тише и встает, нависая над Себастьном.       Моран распахивает глаза и обнаруживает, что лицо Мориарти совсем близко – можно коснуться, едва оторвав голову от подушки. Джим выдыхает табачный дым и вдруг сухо прижимается губами к губам Морана, одновременно надавливая рукой на рану. Себастьян дергается и вскрикивает от боли, выгибаясь и рефлекторно перехватывая запястье Мориарти, отчаянно желая убрать давление с плеча.       – Гребаный… – орет он зло, но тут Джим снова перехватывает его губы почти целомудренным поцелуем. Моран замирает, ощущая, как вихрь шока немного замедляется. Спать больше не хочется. Впрочем, жить тоже. И умирать. И думать… Хочется только продлить миг этого нелепого, почти детского касания губ и горячей близости тела Джима.       Их поцелуй длится так недолго, что почти сразу начинает казаться Себастьяну порождением бреда, но когда он ловит взгляд Джима, то видит под толщей льда в зрачках какой-то блеск, которого никогда раньше не замечал, и вдруг совершенно по-идиотски верит в то, что все это правда – Мориарти только что поцеловал его.       Когда приходит Руди и, ворча, достает из своей потертой кожаной сумки все необходимое, Себастьян закрывает глаза и старается с головой уйти в воспоминания о горячих мгновениях, что так легко могут раствориться под напором боли. У Руди жесткие руки, не знающие сантиментов, эти руки ловко управляются с блестящими металлическими инструментами и не дают Морану пошевелиться. Себастьян терпит изо всех сил, сжимая зубы так, что рискует их раскрошить. Джим приносит откуда-то бутылку виски, и Моран чуть не давится алкоголем, жгущим горло и грудь, в попытке сбежать от реальности.        – Сука, Руди! – рычит он, ударяя кулаком правой руки по дивану. – Да осторожней же! Я был бы признателен, если бы тебе удалось сохранить функциональность моей конечности!       – Дрочить и стрелять вполне можно и правой, – сухо бросает Руди, ни на секунду не отвлекаясь.       – А если я хочу одновременно? – зубоскалит Моран, получая в награду короткий смешок Мориарти, стоящего неподалеку.       Себастьян тут же вспоминает, что прошлой осенью не мог сидеть рядом, когда Руди шил изуродованного Мориарти. Ему ни за что не хватило бы сил смотреть на это. Вина приходит с новой волной боли, и Моран, злясь на это, перестает думать вовсе, отсчитывая про себя так издевательски медленно тянущиеся секунды.       Когда он просыпается под вечер все на том же диване, все в той же позе, первое, что он слышит – стук клавиатуры ноутбука Мориарти. Будто почувствовав его пробуждение, Джим смеется:        – Ты звал меня во сне, – и продолжает печатать.       – И чего хотел? – спрашивает Моран, садясь и осматривая повязку на плече.       – Лучше тебе не знать, но я запомнил.       Свет торшера бросает косые тени на спину Джима, сидящего за компьютерным столом в футболке и изрядно поношенных джинсах. Некоторое время в комнате звучит только ровный перестук клавиш да щелчки мышки, а потом Моран вдруг, набрав побольше воздуха в легкие, спрашивает, не глядя на Мориарти:       – Давно ты знаешь?       – О тебе? – уточняет Джим и закрывает ноутбук. – Подозревал уже давно, убедился осенью.       – Когда именно? – не унимается Моран, сам не понимая, откуда в нем это мазохистское желание докопаться до сути.       – Когда ты испугался за меня так сильно, что потерял контроль над собой.       Они снова молчат несколько минут, а потом Джим спрашивает с нарочитой легкостью:       – Хочешь знать, почему я тебя нанял?       – У меня красивые глаза, – хмыкает Моран.       – Когда я увидел тебя впервые, – говорит Джим, – вошедшим в мой офис с пистолетом, купленным на черном рынке, под свитером, с армейскими медальонами на шее, со свежим следом от пореза на щеке, я сразу понял, что ты не психопат. У тебя были живые глаза, усталое лицо и надменно поджатые губы. Ты был таким упоительно нормальным, что я на пару секунд забыл, зачем ты пришел. И мне стало интересно, почему же такой, как ты, хочет работать на такого, как я. Почему хочет убивать людей.       – Я никогда не…       – Да, знаю, – обрывает Джим, – именно это я вскоре понял. Ты не хотел убивать. Ты просто хотел жить. Иметь какое-то занятие, как все нормальные люди. Просто тебе не повезло не иметь ничего, кроме умения убивать.       – Разве это не делает меня психопатом? – саркастично спрашивает Себастьян.       – Нет. Ты живой, Себ. Единственный живой человек из всех, кого я встречал.       – Есть еще Джон Уотсон, – Морану неловко от этого разговора и хочется уйти, пока не повисла в воздухе какая-нибудь особенно весомая и значимая фраза.       – Да, точно, – улыбается Джим. – Но ты был первым.       Шум улицы будто становится громче, затапливая комнату, медленно погружающуюся в полумрак.       – Скажи мне, Моран, – после паузы спрашивает Джим почти шепотом, – ты знаешь, как папочка ценит тебя?       – Да, – на выдохе отвечает Себастьян, ощущая, как начинает сосать под ложечкой.       – Папочка искренне не хочет тебя ломать. Поэтому извини.       – За что? – нервно спрашивает Моран, но Джим решительно открывает ноутбук и продолжает прерванное занятие, ясно не собираясь больше ничего говорить.       Страх поднимается из руин и становится хозяином тела Морана. Днями и ночами напролет Себастьян так и этак крутит, подставляя свету, этот непонятный разговор, пытаясь отыскать то, что упустил сразу, но все равно ничего не понимает.       В первых числах душного июня Мориарти связывается с четырьмя найденными Мораном снайперами, и тогда Себастьян понимает, что «большое и страшное», которого он так долго ждал, началось.       Десятого июня Джим вызывает Морана к себе и дает какие-то туманные инструкции, в которых явно видно двойное дно, которое не получается вскрыть.       – И мне обязательно торчать на этом гребанном острове так долго? – с нетерпением и раздражением спрашивает Себастьян.       – Полегче, детка, люди платят огромные деньги за то, чтобы побывать там. Только подумай – тропический климат, белый песок, пальмы и океан. Разве не мечта?       – Нет, если при этом нужно работать.       – Брось, – отмахивается Джим. – Все, о чем я прошу, это неделя непрекращающейся слежки за мистером Гувером.       – С какой целью?       – С целью собрать все, что только можно, на скучного толстосума, который нужен одному уважаемому джентльмену.       – Кому? – не выдерживает Себастьян.       – Они на тебя выйдут.       – Бред какой-то, – он закуривает и трет глаза рукой.       – Послушай меня, Себ, это очень важно, – говорит Мориарти, глядя Морану в глаза. – Ты должен оставаться на этом острове, чтобы ни случилось. Ты понимаешь? Что бы ни случилось! Нет ничего, что отменило бы приказ собирать информацию о каждом шаге Гувера. С тобой свяжутся и заберут ее, когда будет нужно.       – Понял, – говорит Себастьян, осознавая, что все равно не сможет ничего выведать. От предчувствия беды ему становится дурно.       – Себ, – окликает его Джим. – Не делай глупостей, хорошо?       Моран кивает и очень надеется, что владеет лицом достаточно, чтобы не выдать свой чудовищный страх. Клетка катится по отвесной скале прямо в ад, и закованный в ней Себастьян только крепче сжимает немеющими руками прутья, даже не теша себя надеждой выбраться