Подари мне новую память завтра

Здесь было тепло. Так чарующе просто и понятно, словно в сказке. Ни тяжёлых мыслей, ни раздражения, которое крайне редко в последнее время разбавляло апатию. А ещё было красиво. Небо в мягких тонах заката — не ярко, успокаивающе. Даже робко в чём-то, и от этого более волшебно. Сухой, слабый ветер в лицо, от которого хочется прикрыть глаза и просто насладиться моментом. Стать частью этого неба, ветра, тепла и… птиц. Да, точно, птиц. Тех самых птиц, что прилетели на крышу и уселись на изгороди высотки. Машут крыльями, изредка перебрасываясь парой слов на своём, на птичьем. И частью этой тишины. Призрачной невесомости момента. Мягкие шаги вдоль стены, выводящие на открытую площадку. Чуть дальше стоит небольшая лавка, на которую тоже уселись птицы. Они странные: белые с розовыми хохолками. И дальше, напоминая себе большого, ловкого и величественного кота, почувствовав себя им, крадучись подойти почти в плотную к лавке, чтобы присесть и рассмотреть лучше. Шаг за шагом, ближе и ближе. Почти подошёл, когда чьи-то пальцы крепко, но мягко хватают за локоть, удерживая на месте. Больше удивления сейчас или испуга — сказать сложно, но озадачивает само наличие этих чувств. Слишком давно их не было. Отвык. — Не так быстро, а то спугнёшь, — раздаётся тихо за спиной. Мурашки по спине от этого голоса. Как и от хватки на руке. Забыл уже, когда в последний раз кто-то касался, не так даже, а случайно, во время завтрака, или принимая из рук что-то. Это приятно. Чужое тепло. Прикосновение кожа к коже. Осторожные шаги, которые больше ощущаются, чем слышатся, а после перед глазами наконец появляется… он. «Он» оказался молодым парнем с ворохом чёрных волос на голове, в чёрной футболке и со странными рисунками на коже. Татуировки, точно. Вспомнил. Ещё один плавный шаг, и чужая рука, что до сих пор так и держит, тянет следом, вынуждая подойти ближе. Почему-то смотреть на птиц уже расхотелось. До этого казалось, что здесь никого нет. И птицы вызывали интерес, сейчас только раздражение, от которого можно лишь хмуриться и поджимать губы. Но ещё шаг вперёд, и парень медленно присаживается перед лавкой. Всё также тянет, вынуждая сесть рядом. Но сколько бы не было недовольства, долго сверлить его затылок не получается. Здесь птицы. Те самые странные белые птицы с розовыми хохолками. У них чуть закруглённые клювы, длинные хвосты и изящные изгибы крыльев. Такие плавные и величественные, хотя пернатые не больше двух ладоней. И их всего трое. — Красивые, — всех мыслей хватает только на это слово. Оно дешёвое и недостойное, только лучше не выходит. Но за восторг в голосе и восхищение стоит же поставить себе хоть один плюсик, да? Удивительно, что столько эмоций за раз. — Согласен, — всё также тихо, и снова мурашками по спине и рукам. Отчётливо слышатся те же восторг и радость в голосе. Хотелось взглянуть на него быстро и украдкой, чтобы не заметил, но отвернуться не получилось ни десять секунд спустя, ни минуту. Чарующие черты лица, линии бровей, разрез глаз, изгиб губ. Если бы не был утрачен навык рисования, эскизы этого парня заняли каждый свободный уголок стен в доме. Тёплый ветер всё также дразнит, лаская кожу и успокаивая. Нет сил отвести взгляд. Там, кажется, были птицы… Но ещё один порыв ветра, и они взлетели, шумно и изящно взмахивая крыльями, величественно поднимаясь в небо. Взгляды пересекаются неожиданно. На прекрасном лице появляется очаровательный румянец, язык облизывает пересохшие, наверное, губы. В ореховых глазах отражаются закат, изгородь, улетающие птицы и измученное лицо с вопросом во взгляде. — Можешь смотреть на меня… всегда? — ужасно противно от этой формулировки. Неужели лучше не мог? Мог. Раньше многое было делать куда проще, изящнее и так, как того хотелось. Но глаза напротив лишь распахиваются в удивлении, а румянец становится сильнее. — Я… — Парень сглатывает, чуть отползая. Он явно в растерянности. И становится от этого лишь более очаровательным. — Магнус, — получается немного резко и сухо, но, похоже, лимит эмоций на сегодня исчерпан. От этого грустно, но грусть уже не чувствуется, скорее осознаётся. — Алек, — он прочищает горло, отводит взгляд, а после поднимается. Двигается так легко, что невольно вспоминаются былые дни. Только в ответ всё равно тянущая пустота в груди. — Я хочу… чтобы ты смотрел на меня, как на этих птиц. Ты будешь… смотреть на меня? — Слова подобрать получается с трудом. Голос сухой и безразличный, но внутри всё сжалось в ожидании ответа. Последние силы на волнение? Смешно даже. Но почему бы и нет? Алек смотрит долго. И молчит долго. Начинает казаться, что он слой за слоем, медленно и аккуратно снимает с тела огромный слой плёнки. Такой толстый, что и мира видно не было. Чувствовать уязвимость спустя столько времени? Это не только удивительно. Это будто снова вернуться в прошлое, когда жизнь не превращалась в Ад каждый день. Когда каждый день с трудом вспоминаешь кто ты, кто рядом. Но отчётливо помнишь, каким был. И как жить привык. Вопрос уже почти забылся, утонув в мыслях и обрывках воспоминаний, когда ветер снова подул. — Я буду, — казалось, что Алек говорит ещё тише, чем раньше. Но упрямство в его взгляде, странная решимость всколыхнула отголосок горечи и обречённости внутри. Вины, потому что просьба слишком эгоистична. — Я буду смотреть на тебя. Буду каждый новый день смотреть на тебя так, как никто не смотрит.

***

— Как долго ты ещё выдержишь? — Джейс давит из себя слова, сдерживая злость из последних сил. Но Алек уже не обращает на это внимание. Он лишь убирает пасту с соусом в холодильник, да собирает тарелки со стола. — День, — отвечает легко, так и не взглянув на брата. — А затем ещё день, и ещё. Александр убирает посуду в раковину, включает воду и берёт губку. — Не смеши, Алек. Кого ты обмануть пытаешься? — Джейс поднимается со стула, подходя ближе и разворачивая Лайтвуда к себе за плечо. — Ты сорвёшься. Сколько бы ни держался — сорвёшься. Исчезнешь из всего этого, — взмах руки в сторону. — Так почему ты мучаешь себя? Себя, нас… Магнуса? — Потому что он любит меня, — простой ответ. Несколько слов, от которых иссякают силы Джейса, и он отступает. Смотрит со смесью жалости и бессилия. — Он не помнит тебя! Забывает каждое утро. Это ты любишь, помнишь. Себя заживо сжигаешь во всём этом! — отчаянно кричит, пытаясь достучаться. Но видит лишь понимание в глазах брата, и у него опускаются руки окончательно. — Он любит, Джейс. Даже если не помнит меня, он всё равно любит. Каждый раз смотрит так, будто знает. Знает, кто я, знает, чем всё это закончится, знает, что будет ещё один день, в котором я буду рядом, — Алек смотрит прямо, с болезненной ясностью во взгляде. Его голос не дрожит, не грозится сорваться. Эрондейл не находится с ответом. Даже не уверен, нужен ли он — этот ответ. Джейс стоит так несколько минут, вынуждая Алека смотреть в ответ. Тишину на кухне прерывает лишь звук льющейся воды из-под крана в раковине. А после, ни слова не проронив, парень выходит из кухни, а после и из лофта, даже дверью не хлопнув. Александр устало прислоняется к раковине, прикрывает глаза и шумно выдыхает. — Я могу не вспомнить тебя. Могу помнить лишь отрывки — это всегда бывает по-разному. Но, пожалуйста, подари мне новых нас, если я не вспомню… Подари мне новую память завтра. — Я подарю, Магнус, — обещание срывается с губ просто и легко. Алек осознаёт всю серьёзность того, о чём говорит. Осознаёт, на что идёт. — Я буду смотреть на тебя… день за днём буду… — воздух предательски кончается, от чего Александр сжимает пальцы, цепляясь за столешницу. Его мелко трясёт. …только говори мне это каждый день, чтобы я знал, ради чего живу.