12: Разделённое Единство

OST: 12: Разделённое Единство Brian Tyler - Into eternity http://file.sampo.ru/g89d8f/ POV Джонин Я с трудом открываю глаза и чувствую, как жжёт в горле. Взгляд расфокусирован и чтобы понять, где нахожусь, приходится напрячься. - Воды. – хриплю едва слышно. – Воды… - Шшш. – слышится рядом, а потом моих губ касаются тонкие прохладные пальцы, а другой рукой приподнимают так, чтобы не подавился, и в горло льётся спасительная жидкость, собираясь тонкими прохладными струйками на кончиках пальцев. Приходя в себя и насытившись, я прикрываю глаза и прижимаю к губам светлую ладонь, уткнувшись носом во внутреннюю сторону запястья. Вокруг слышится возня и шум, но словно сквозь преграду, приглушённо и не максимально громко. Всё ещё лёжа, я прислушиваюсь и понимаю, словно щелчки, что раздаются вокруг, напоминают фотокамеры. - Что происходит? – интересуюсь негромко. - Всё закончилось. – отвечает хён, прижимаясь губами к моему лбу и качает в своих руках, словно маленького. – Всё закончилось. Я чувствую себя более ли менее нормально и рискую открыть глаза, но когда делаю это, понимаю, что происходит вокруг и снова зажмуриваюсь. - Откуда они здесь? – удивляюсь. – Откуда репортёры? - Здесь не только они, малыш. – хён помогает сесть, а потом указывает рукой вправо, к остальным трём выходам в центр парка, а там люди. Простые люди, земные, смертные и они… - Они что?... – удивляюсь я ещё больше. – Они… плачут? – я охаю. Некоторые из них упали на колени, не сдерживая слёз. – Но…. Почему? Как они…. – я оборачиваюсь через плечо. Взгляд скользит по сухой коре и ветвям, и меня передёргивает, от чего хён тут же закрывает весь обзор собой и заставляет отвернуться. Только сейчас, оглядываясь, я понимаю, что Арбор, то, что он сейчас собой представляет, и мы все в оцеплении кольца Телепатии, под щитом, от этого шум снаружи кажется приглушённым. Хён помогает мне подняться, всё ещё крепко держа за руку. - Как они здесь оказались? Зачем они здесь? – машу рукой в сторону репортёров. Вспышки камер слепят даже через щит. – Как они узнали? - Свет, который накрыл нас. – Чанёль-хён останавливается рядом, тоже глядя на репортёров. – Видимо, не только нас. Я очнулся как раз тогда, когда они начали прибывать. Снимать, фотографировать, рваться, тогда Лу, что очнулся следом, закрыл нас щитом. Я вздыхаю, кивая и принимая к сведенью. - А люди?... - А они пришли ещё раньше. – теперь подходит Бэкхён-хён и мы все оборачиваемся в их сторону. - Они стояли, не смея подойти, там же, где стоят и сейчас, и… просто плакали. - Хён, помнишь, когда умерла твоя крёстная, ты позвал нас всех к себе, и я удивился тогда, зачем, ведь тебе бы лучше было побыть одному, успокоиться, а ты сказал, что становится легче, когда есть с кем разделить горе? – я гляжу на него внимательно и он без слов кивает. Но не подтверждая, что помнит, а соглашаясь с тем, что я задумал, всё понимая по моему взгляду. Я, не выпуская его руки, осторожно следую вокруг дерева, обходя его, и замираю в паре метров от щита, напротив всех столпившихся там людей. - Джонин-а. – зовёт Лухан из-за плеча. – Что ты делаешь? - Сдерживай щит только с той стороны, сможешь? – просит хён, указывая на репортёров. - Но что?... – Лухан удивлённо моргает. - Я разделяю горе. – делаю неуверенный шаг вперёд и ещё один, а потом моя рука легко проходит насквозь телепатического щита, и тот становится бледнее, не исчезая вовсе. Лухан всё ещё немного опасается. Я протягиваю руку навстречу раскрытой ладонью вверх и гляжу точно на впереди, в первом ряду стоящую женщину, молодую и красивую, сжимающую тонкими пальцами небольшой плоский кулон в виде раскидистого белого дерева. Она на мгновенье перестаёт плакать, тихонько всхлипывая, а потом неуверенно тянет руку навстречу и кладёт свою ладошку в мою. Я киваю глазами и прикрываю их, чувствуя, как срываются по щеками накопившиеся слёзы. Стоящие сзади и рядом люди кладут руки ей на плечи, и на плечи друг другу, возле хёна, сцепляя с ним ладошки, вырастают Чанёль и Бэкхён хёны, за ним Лухан, Сэхун, Минсок, Тао, Исин, Кёнсу, Ифань и Чен. Люди, стоящие далеко сзади, опускают руки на плечи впереди стоящих, соединяя всех их в один единственный поток энергии. Руки соединяются бесконечными линиями, маленькие и большие, тонкие и широкие, детские и взрослые, создавая ветви и веточки, а мы стоим друг за другом, нерушимые, словно ствол. Вокруг тишина, щит телепатии между нами да ними спадает окончательно, всхлипы прекращаются, по щекам молча катятся слёзы, а потом на всех стоящих с неба стеной обрушивается дождь. Я отпускаю ладошку стоящей прямо передо мной женщины, оглядывая сотни, тысячи, миллионы людей, пришедших сюда за то время, что мы были без сознания, или в нём. А потом накрываю ладошку хёну второй своей, я напрягаюсь. Телепортация цепляет одного за другим, вырывая из времени и пространства, и собирая заново в другом месте. - Кажется, мы были здесь только вчера. – негромко удивляется Кёнсу-хён пыли, образовавшейся на мебели, когда мы оказываемся в просторной гостиной. - Потом порядки наведёшь, хозяюшка. – Чондэ-хён обнимает его за плечи, окидывая нас, остальных, стоящих всё ещё в гостиной, взглядом, и уводит Кёнсу-хёна наверх. - Ты устал? – мягко шепчет хён, прижимаясь щекой к моему плечу. – На улице дождь, - он пожимает плечами. – Пойдём спать. – осторожно тянет за руку к себе, увлекая следом. Я бросаю короткий взгляд на Тао, который мостится на большом диване, в обнимку с подушкой, сложив голову у Минсок-хёна на коленях, и следую за хёном. Лухан и Сэхун забирают из гостиной плед и выходят на крыльцо, Исин и Фань хёны тоже поднимаются наверх, а Чанёль и Бэкхён хёны остаются в темноте на кухне. За окном серо, льёт, как из ведра, дождь шумно и мерно барабанит по подоконнику, усыпляя. Хён открывает передо мной дверь ванной комнаты, пропуская вперёд. Одежда, та самая, лабораторная, в которой мы оказались в тот момент, едва Генерал Им застал нас врасплох, пыльная и грязная, пропитавшаяся слезами. Мы забираемся в душ, даже не включая воду, потому что с потолка душевой кабинки начинает идти дождь. Хён обнимает меня за плечи, прижимаясь щекой к моей, и мы замираем на несколько долгих мгновений под тёплыми струями, грея продрогшие тела. А затем, возвращаясь в комнату, хён откидывает край большого одеяла и ждёт, пока я заберусь под него, и посильнее укутывает меня, садится рядом, опираясь о подушку за его спиной. - Засыпай. – шепчет, целуя мой лоб, а потом губы и, мягко перебирает волосы. Слышу сквозь сон короткий тихий всхлип, и дёргаюсь. - Хён? – зову, тут же просыпаясь и приподнимаясь рядом. - Смотри, что нашёл. – хён поворачивается ко мне, с улыбкой на губах и мокрыми щеками, и протягивает пару чёрных бархатных коробочек. – Я и забыл, что они всё ещё здесь. – кивает на вещицы в своих руках. - Напугал. – негромко выдыхаю я, садясь, а затем приваливаясь к его плечу, под ожидающую руку. – Знаешь, такое ощущение, что больше никого не осталось. – говорю негромко. - Я понимаю. – выдыхает он, кивая. – Понимаю. – и открывает по очереди каждую из коробочек. Я охаю и подаюсь навстречу. Они не пустые. Хён улыбается, глядя на мою реакцию, а потом гладит по волосам. - И давно они такие? – интересуюсь, вынимая капельку хёна и свою телепортацию. - Не знаю. – он пожимает плечами. - Наверное, с тех пор, как мы инсценировали свою смерть и те, что были у нас до этого, были испорчены. - Хотел бы я инсценировать его… - я киваю, прикусываю губу и снова устраиваюсь у хёна на плече. – Чтобы понарошку. - Я вспомнил, как Сэхун, когда был маленьким, выучил новое слово и использовал в быту. – хён негромко смеётся, всё ещё беззвучно плача и не обращая на это внимания, так, как и я на свои мокрые щёки. – «Хён, не кричи, ругай меня понарошку!» - просил у меня, или «Хён, поцелуй понарошку!» - у тебя, и щёку подставлял, а ты злился и отталкивал, не понимая, как можно поцеловать понарошку? Либо целуешь, либо нет – третьего не дано. - И Бэкки-хён прозвал его «Понарошка», когда мы познакомились. – киваю я. – И когда мы все шли в школу, он шутил, что Понарошка не идёт, ибо он не настоящий. Сэ обижался и грустил, хотя ему и рано было-то в школу, на следующий год только. - Почему мы должны видеть последствия всего этого? – слышится откуда-то из глубины дома возмущённый голос. Мы переглядываемся и спешим вылезти из кровати. – Почему мы? – в коридоре, на лестнице я узнаю голос Лухана и ускоряюсь на кухню. - Хань. – просит Сэхун успокоиться, пытаясь обнять за плечи, но Лухан не даётся. - Хочу быть эгоистом! – взрывается он, даже не обращая внимания, что людей на кухне становится больше. – Нам же сложнее всего… - его голос сходит на нет и он вздыхает, но снова отталкивает Сэхуна, когда тот вновь предпринимает попытку его вразумить и успокоить. – Как они не понимают? Зачем они на весь мир раскрыли наши личности? Когда он вернётся?... - к последней фразе его голос снова сходит на нет, и Сэхун, наконец, обнимает уже силой, крепко прижимая к своей груди и гладя по голове. На столе валяется разбитый пульт, телевизор буквально в воздухе висит и всё ещё показывает, но без звука, рядом с пультом растерзанная газета. Исин-хён, что сидит буквально у телевизора, ставит его на место, когда не чувствует сопротивления в виде телекинеза. Я сажусь на свободный стул, а хён замирает сзади, кладя руки мне на плечи и тоже глядя в подобранную мной газету. - «Убитые горем Хранители сил Великого Арбора отказались от комментирования произошедшего».- гласит самый большой и яркий заголовок в открытой газете. – Что за чёрт? - Нет, ты вот этот глянь. – Лухан бросает на стол ещё одну газету и зачитывает сам: - «Великий Арбор постигла участь библейского Христа – он пожертвовал собой ради спасения человечества!». А вот это мой любимый… - он поднимает с пола очередную газету. - Лу. – Сэхун ловит его в кольцо рук, отодвигая подальше от стола и от газеты. – Лу, хватит. – просит он, прижимаясь губами к его щеке. – Хватит, пожалуйста. – снова просит он. – Нам всем тяжело. Ну, успокойся. – Лухан всхлипывает и расслабляется, разворачиваясь в кольце крепких рук и прижимаясь к Сэ. Средства массовой информации сошли с ума. В первые три-четыре дня я вообще боюсь даже к пульту прикасаться, везде одно и тоже: разными словами, фразами, глупыми, обидными, смешными или болезненными, но одно и тоже. Чанёль-хён следит за новостями, мало ли, проводя у телевизора вечера, а Бэкхён-хён спит в это время на его руках. Я чаще всего сижу на диване рядом, забросив ноги на Чанёль-хёна. Когда в новостях показывают прямую трансляцию из Ватикана, Чанёль-хён тормошит спящего Бэкхёна на его коленях, а я тут же телепортируя к себе хёна. Он удивлённо оборачивается, слегка пугаясь неожиданной смене обстановки, а потом так же, как и мы, устремляет взгляд в телевизор. На пороге вырастают Тао и Лухан, Сэхун изначально сидит здесь же, с нами, в гостиной, в большом кресле. Папа Римский выражает нам искрение соболезнования, напоминая что Христиане тоже в своё время пережили этот момент, только у них он описан в книгах, а мы стали свидетелями этого, и сейчас, когда он говорит, что это большая потеря для всех верующих, мне хочется разбить плазму на стене, или телепортировать её кусок куда-то за пределы дома. Папа Римский заканчивает, буквально призывая с экрана телевизора удариться в Христианство, и подчёркивает, что Господь Бог – Дух святой, погибнуть не может, ибо он бестелесен и бессмертен, таким образом делая ударение на том, что Арбор – это всего лишь дерево, в которое по ошибке верила треть населения земли, и что Бог один, и что…. Лухан не выдерживает и уходит. Сэхун порывается за ним, но хён не пускает. Я досматриваю до конца и тоже встаю с дивана, обещая, что только пройдусь и тут же назад. На улице достаточно тепло. Я запускаю руки в карманы кожанки и выхожу во двор, а затем прочь за калитку. Хочется просто прогуляться, пройтись, освежить голову и мысли. Ещё не прошло недели, всего дней пять от силы, а в груди всё так же неизменно пусто и болит. Я спускаюсь вниз по улице, пару раз сворачиваю и оказываюсь на светофоре у южного входа в Парк Вечности. Перехожу дорогу и вхожу, и как же удивляюсь, понимая, что здесь достаточно людно. Неспешно бредя вдоль аллеи, рассматриваю высокие лиственные стены лабиринта парка, а люди, идущие на встречу или обгоняющие, оборачиваются и кланяются, что и я делаю в ответ. А потом замираю у поворота. Мы здесь его увидели, он сказал, что слишком поздно. Я вздыхаю, стараясь успокоиться, и двигаюсь вперёд, а потом выхожу в центр парка и вслух охаю. Так много сложенных цветов вокруг, разных, ярких, больших и маленьких, детские рисунки, изображающие великое, прекрасное древо, и мраморные плиты вокруг с нашими знаками так же устелены цветами. Толстые сухие ветки обвешаны цветными шелковыми лентами, кажется, полностью, и те развиваются на лёгком ветру. Здесь людно: кто-то сидит на земле у выложенных каменных плит, кто-то совсем близко к Арбору, прижимаясь, кто-то на лавочках вокруг и среди таких, заполнивших лавочку людей, напротив его знака я замечаю Лу. Он сидит, прижав коленки к груди и обняв их руками, уткнувшись носом, и неотрывно глядит на Арбор. Глаза красные и мокрые. Люди, проходящие мимо, с интересом поглядывают на него, и так же, как и мне, кланяются, а он ничего и никого не видит. На этой лавочке мы сидели, когда пришли сюда с Лу, и он познакомился с Наму. Я вздыхаю и подхожу, а потом опускаюсь на лавку рядом, садясь примерно в такую же позу. - Мне так его не хватает здесь. – говорю негромко. – Нет этого привычного спокойствия, тепла, уюта, ощущения, что ты там, где должен. – я вздыхаю, пока говорю. – Нет этого особенного ощущения причастности к нему. - Двенадцать дней траура, да? – интересуется Лухан. – Не сдохнуть бы за это время от боли. – он кивает вперёд и мы устремляем взгляд на маленькую девчушку лет двух, которая судя по всему с мамой, подходит совсем близко, обходя постамент и замирая с нашей стороны. Мама опускает возле неё на корточки и что-то рассказывает, а девчушка кладёт маленькие ладошки на гладкий светлый ствол, а потом и вовсе обнимает его, как может. – Я могу убить Папу Римского? – серьёзно спрашивает у меня Лу, оборачиваясь через плечо. – Ведь он не Бог, он просто его посланник на земле. Их Бог в Раю, наблюдает и бережёт их, а мы к своему были так близко, - Лухан протягивает руку, словно может дотянуться. – Но тогда почему они живут и радуются, а мы погибаем тут? – его голос скачет вверх и едва не срывается на крик. Я ловлю его за плечи и тяну к себе, обнимая и прижимая к своей груди, успокаивающе гладя по спине. – Что будет, когда мы взрастим его вновь? Он сказал, мы будем свободны и счастливы. И мы забудем всё это? Я хочу почувствовать себя спокойно и умиротворённо, когда приду сюда вновь, при его жизни, при его цвете. Я хочу прийти сюда его частью, и чувствовать его своей частью. Я не хочу, как они. – Лухан кивает на находящихся вокруг нас людей. – Неужели можно быть счастливым, не быв при этом самим собой? – он дрожит и всхлипывает. - Мы же так об этом мечтали. – выдыхаю я, утирая мокрый нос рукавом. – Все эти «когда это закончится…». - Мы мечтали прекратить войну. – кивает Лухан. –Эти пытки, кровопролитие, этот ужас. Но не прекратить его, прекратить быть самими собой. О таком мы не мечтали. - Ты не хочешь отдавать свой телекинез? Но мы ведь были счастливы простыми людьми, без наших сил, а вы с Сэ перестали быть счастливыми из-за них. - Да из-за них снова стали. – Лухан кивает. – Мы ведь не были рождены простыми людьми. – он меняет позу, оставаясь в моих руках, но теперь глядя в лицо. - Я хочу быть, оставаться Хранителем сил Великого Арбора. Я хочу гордо носить это звание, я хочу знать, что в Легенде Двенадцати идётся речь обо мне, а не о каком-то потомке в двенадцатом поколении. Хочу быть собой, хочу быть Телекинезом, Телепатией. - Хранители. – слышится откуда-то чуть справа детский голосок, и мы с Луханом переводим туда удивлённые взгляды. Мальчишки, стоящие рядом, глядят не на нас вовсе, а на один из букетов, который Лухан непроизвольно поднял в воздух, и букет разбирается на атомы высоко вверху, и собирается внизу, у самой земли. Мы с Луханом переглядываемся, и снова устремляем взгляд на мальчишек. Чуть поодаль я вижу других детей примерно такого же возраста и воспитательницу с ними. Группа из школы. Люди принимают нас, нам уже больше незачем скрываться. - Их… - пытаюсь сосчитать я кучку, что стоит рядом. - Шесть. – кивает Лухан негромко. - Я хочу быть, как вы. – повторяет тот самый голосок. Мальчишки, стоящие рядом, активно кивают. Мы с Лу снова переглядываемся, не зная, как реагировать, снова хочется разрыдаться, что мы делаем, опять таки, не произвольно. А потом вся эта маленькая орава забирается к нам на лавочку, на наши колени и всем кагалом обнимает, прижимаясь и только несколько мгновений просидев так, я понимаю, что слышу детский плач. - Мы когда-нибудь тоже найдём ещё шестерых. – говорит один из них. - Я хочу Водичкой быть. – добавляет ещё один. - Водичкой? – уточняю я, улыбаясь сквозь слёзы, и ерошу его по волосам. – Водичка с Телепортацией крепко, намертво спаяна. – выдыхаю я словами Наму и на мгновенье зажмуриваюсь. - Вот и не забывай об том, что крепко и намертво, и никогда не оставит. – я дёргаюсь от очередного знакомого голоса. На лавку возле меня опускается хён, оставляя в ладошках мальчика, который сказал, что хочет быть Водичкой, маленький водяной шарик. С другой стороны Сэхун опускается, со словами: «так и знал, что вы здесь, оба». Мальчишек зовёт воспитательница, они кланяются нам глубоко-глубоко и спешат к остальной части своей группы. - Сэ…. – Лухан тянется к своему карману и выуживает оттуда бархатную коробочку. – Он дал мне её в день нашего знакомства. Мою и твою. – рассказывает Лу, поглядывая на младшего. – Сказал, что роза ветров хотя и очень красивая, но всё-таки с острыми краям. – добавляет он, когда Сэхун открывает коробочку. - Как вы нас нашли? – интересуюсь я, поочерёдно глядя то на хёна, то на Сэ. - Хён на крыльце сидел, ждал тебя, когда я собрался искать свою истеричку. – Сэхун улыбается, обнимая Лу за плечи. – И мы сошлись на мнении, что вы можете здесь быть, даже если не вместе ушли. - Парк такой живой. – кивает хён. Мы остаёмся молча вчетвером сидеть на лавке, наблюдая за людьми, за Арбором, до самого заката. Когда тьма скрывает сухое древо в своих объятиях, а на утро снова будет надежда, что когда встанет солнце, с ним расцветёт и Великий Арбор. POV Лухан Двенадцатый день подбегает к концу, в доме тихо. Каждый из нас уже знает формулу, формулу того, как возрастить его вновь. Из руин, из пепла, из сухой коры. Чанёль делится с нами этим на седьмой день, и все оставшиеся пять мы просто ждём. Переваливает за полночь, до рассвета часа четыре, Сэхун лежит на моей груди, прислушиваясь ко вдохам и выдохам и к стуку моего сердца. - Не могу поверить, что мы увидим его через несколько часов. – выдыхает он, складывая ладошки под щёки и устремляя на меня взгляд. - Не его. – исправляю я. – Не материального. - Это неважно. – Сэхун кивает. – У меня голова кружится, как думаю об этом. Кажется, только придём, а там он, и мы тут же все ринемся его обнимать. – он улыбается. – Наши роли так велики и так странны. Родители и дети, дети и родители. – он вздыхает, но улыбаться не прекращает. – Поспи немного. – он тянется к моим губам и нежно целует. – Я разбужу. Ты не пропустишь, обещаю. – целует в кончик носа и снова мостится на моей груди. Когда мы покидаем дом, на улице ещё темно. Вереницей тянемся по пустынным, освещённым фонарями улицам прямиком в парк и замираем у входа. - Помните, - зовёт Чанёль. – Раньше мы жили в двух противоположных мирах и Джонин мог телепортировать из одного в другой? – Чанёль протягивает ему руку. Мы сцепляем ладошки, прикрываем глаза и концентрируемся, вспоминая каждый нужное место, а затем рывок телепортации и почва под ногами. Мы в раскидистом поле, небо сереет, близится рассвет, трава высокая и густая, насыщенно зелёная. - Арбор Всемогущий. – по привычке выдыхает Сэхун и мы друг за другом падаем на колени. В глазах снова копятся слёзы, на кончиках пальцев собирается тепло. - Я очень соскучился. – говорит Наму, окидывая нас взглядом и улыбаясь. – Жаль, не могу всех вас обнять. – он склоняет голову на бок. – Мои Двенадцать. – выдыхает, когда мы поднимаемся. Небо начинает розоветь и он устремляет взгляд на горизонт. - Пора. - Наму кивает и мы все переглядываемся. – Воздух. – зовёт он и Сэхун подходит, отпуская мою ладонь. Я удивлённо гляжу ему в спину, а потом устремляю взгляд на рядом стоящего Джонина, задавая немой вопрос глазами.– Имена. Сэхун кивает и оборачивается к нам, окидывая взглядом, а затем слабо улыбаясь. - Лухан, Джонин, Джунмён, Бэкхён, Чанёль, Ифань, Исин, Кёнсу, Чондэ, Тао, Минсок. – выдыхает он. Мы снова непонимающе переглядываемся. Нам о чём-то забыли рассказать? У них с Наму свои тайны? - Стихии, Сэхун. – просит Наму. - Телекинез, Телепортация, Вода, Свет, Огонь, Левитация, Исцеление, Земля, Гроза, Контроль времени, Холод. - Ты сделал свой выбор. – Наму кивает ему. – А теперь прощайся. Сэхун кивает в ответ и делает один короткий шаг навстречу, обхватывая меня за плечи. - Что значит - прощайся? – задыхаюсь я, цепляясь за его плечи в ответ. – Сэ, что значит… - Я – ключ. – коротко отвечает он мне и улыбается. - Я люблю тебя. Всегда любил и всегда буду, пока небеса не упадут, слышишь? – выдыхает Сэхун мне в губы и невесомо целует, оставляя лёгкий, едва ощутимый привкус себя. Я поражённо моргаю, и глаза снова тут же наливаются слезами. В этот раз я на месте Джонина, да? - Как?... – теряюсь в словах и прижимаю младшего к себе.– Что… Но почему? - Так надо, так правильно. – Сэхун целует меня в лоб и отстраняется, снова окидывая ребят взглядом, кому-то улыбаясь, кому-то кивая. - Нам пора. – Наму протягивает руку и Сэхун принимает её. Они неспешно устремляются вперёд по полю. Внутри взрываются бомбы, снаряды, по стенкам вен и артерий стекает боль, в горле застревает ком и крик, я хватаю губами воздух, не в силах удержаться на ногах, когда с двух сторон подхватывают крепкие руки, помогая устоять. По щекам градинами катятся слёзы, ребята молча глядят вслед, не смея спорить. Я отрицательно киваю, буквально давясь собственными слезами, и склоняю голову к руке Джунмёна, зажмуриваясь. А потом резко распахиваю глаза. - Сэхун-а! – зову громко и устремляется следом. Сэхун разворачивается, получая кивок от Наму, и устремляется ко мне, тут же заключая в объятия, едва мы оказываемся рядом. - Я найду тебя в любой другой жизни. – обещаю я. – В сотнях тысяч миров и жизней, слышишь? – Мы замираем, склонившись лбами друг к другу и стоим, не дыша и не шевелясь несколько долгих мгновений. А потом Наму снова напоминает, что уже пора и по пояс трава снова скрывает их из вида далеко впереди. Я падаю на колени, провожая их взглядом. Вдали видно только Арбор: худой, тощий, иссушенный, завядший, засохший и мёртвый. - В любой другой жизни, Сэ, я буду любить тебя всегда. – я прикрываю глаза и вскоре вновь открываю, когда впереди видится золотая вспышка, а затем поднимается вой ветра такой, что уши закладывает. Дует в мою сторону, ветер ерошит волосы и ерошит одежду, путается среди облаков, а потом сухие ветки Арбора покачиваются, и с засохших ветвей сыплются серебряные искры. - Пойдём. – Джонин подаёт руку, помогая встать, и мы направляемся прямиком к Великому Арбору. Здесь, на каменном постаменте уже заполнена одна надгробная каменная плита, буквы и цифры только-только темнеют. - Всего лишь отдать силу. – спокойно кивает Бэкхён, останавливаясь напротив своей плиты по порядку. – А почему он не мог просто отдать силу? - Он сделал это для того, чтобы смогли вы. – отвечает Наму, он сидит на нижней ветке, осторожно держась за ствол. Я поспешно дёргаю рубашку на груди и пуговицы разлетаются в разные стороны. Оголяю грудь и выжженный там знак, а затем вынимаю приготовленный заранее нож и оставляю на правой руке порез, белокожая ладонь алеет. Я кладу её себе на грудь, закрывая глаза и выдыхая: - Ab ovo. – я резко распахиваю глаза и губы, ребята устремляют на меня взгляды. Я медленно отнимаю руку от груди и следом за ней, от выжженного на груди знака тянется тонкая полоска, светящаяся голубым, а когда я отставляю руку на такое расстояние, что полоска, струйка заканчивается, чувствую, как уплывает сознание и просто падаю. Телекинез – воздушный и невесомый, намертво, напрочь сплетённый с его собственной душой, послушной покидает тело после выполненного ритуала, и устремляется к Арбору, послушно впитываясь в кору. На землю друг за другом падают мёртвые тела, каждая из сил, из стихий – каждая, по сути, душа, послушно покидает тело-сосуд. Таблички вокруг каменного постамента заполняются именами. Когда последнее тело бездыханно валится на землю, Наму слезает с ветки и обходит всех двенадцать, оставляя Сэхуна лежать возле Лухана. - Вы отдали себя за меня, а я отдам себя за вас. – кивает он и крошечными серебряными икринками взмывает в воздух вместе с пылью, проникая, впитываясь в мёртвое Древо. Не проходит и мгновения, как под корой пробегаются редкие потоки, лучи света, а затем Великий Арбор буквально вспыхивает белым. С его вновь заискрившихся серебром ветвей срываются голубые, светящиеся бабочки, что растворяются в воздухе золотой пылью, да из неё же возникают снова. С тяжёлых ветвей, соединённые в одно, срываются капли воды и языки пламени, серебряная пыль складывается в мягко падающий на землю снег, а под корой бегают проворные потоки тока, блестящие и безобидные. Воздушные ветви, колышась на ветру, вздымаются вверх и дерево словно шепчет, не издавая ни звука. Мелкие трещины поспешно заживают, Древо распускается в своей полной красе, подле него зацветают и распускаются цветы, тонкой струйкой серебряной пыли вокруг Арбора разносятся светящиеся искорки, а затем, на мгновенье замирая, Арбор роняет на землю воздушные лепестки, что устилают каменный плиты вокруг него. Лепестки закрывают собой цифры и буквы на камнях, засыпают, мягко пряча, лежащие подле, покорно и смиренно склонившие головы, тела. Оживая вновь, Древо глубоко в землю пускает корни, укрепляясь на своём законном месте, пока небеса не упадут; оживая вновь, Древо поселяется былой надеждой и верой в человеческих сердцах; оживая вновь, Великий Арбор дышит теми двенадцатью силами, что взрастили его. Дышит и живёт. В память о тех, кто был избран ради и для него; кто был рождён ради и для него; кто был воспитан и взращён ради и для него; кто был одарён ради и для него; и кто, вернув ему то, чем был одарен, отдал вместе с тем свою душу!...