В первый раз

Я боюсь поднять свой взгляд на Денниса. Мы едем молча, боковым зрением я могу угадать полную картину: Его сосредоточенное лицо со сведенными бровями, длинные пальцы крепко сжимают руль машины. Не знаю, что гложет меня больше: чувство униженности от произошедшего, чувство страха от ожидания, какое именно наказание приготовил мне Деннис, или чувство облегчения. Да, я чувствую странное смущение в своем сердце от того, что он спас меня от насилия. Насильник спас от насильника. Где такое еще может быть, кроме как не в моей жизни? Машина останавливается, и он, не говоря ни слова, выключает мотор и покидает ее. Минуту я сижу в ожидании, затем иду в дом. Всего двадцать шагов от машины до порога дома. Волосы на моей голове встают от страха, а руки, не смотря на похолодание, потеют. Я прохожу в темный холл, он не включает свет, я медленно раздеваюсь, в то время, как он наблюдает за каждым моим действием. Затаив дыхание, я поворачиваюсь к нему, мы стоим друг напротив друга. Мне так хочется не смотреть в эти глаза, которые словно моя совесть, являются свидетелем того, что во всем виновата я сама. Молчание и ожидание момента заставляют все сжиматься в моем теле. Он пристально смотрит на меня, а затем отводит взгляд, его плечи слегка ссутуливаются: — Отправляйся к себе в комнату, прими ванну и ложись спать. — Что? — мне кажется, что я ослышалась. Он поправляет очки, его челюсти сжимаются. — Быстро в комнату! — рявкает он, его глаза блестят от ярости. Я чувствую, как мое сердце делает рывок, и быстро бегу по лестнице, чтобы не разозлить его еще больше. Это первый раз, когда он поднимает голос на меня. И я понимаю, что в его душе творится что-то странное. Я выхожу из ванны и осознаю, что мне абсолютно не хочется думать сейчас ни о чем. Все конечности сведены чудовищной усталостью. Я без сил валюсь на кровать. Тяжесть с силой наваливается на мою голову, и глаза слипаются. Мне хочется забыть все, что было этим днем и проснутся заново обновленной. Но разве это возможно? Я просыпаюсь утром и долго не решаюсь выйти из комнаты. Мне хочется просидеть весь день, весь Сочельник здесь, свернувшись в калачик, с пустой головой, но в спокойствии. Понимая, что это невозможно, я делаю над собой усилие и выхожу из комнаты. В тяжелом предчувствие я спускаюсь вниз, где пахнет горелым. — Привет, — Хедвиг сидит на высоком стуле и облизывает вилку, с которой капает кленовый сироп. На нем джинсы, черные кроссовки и зеленая ветровка, он весело смотрит на меня, болтая ногами. — Привет, — удивленно говорю я. — Я приготовил крабовые котлеты и вафли. Все, что нашел в морозилке. Ты голодная? — Да, — заторможенно киваю я. Странно, это первый раз, когда я вижу Хедвига с утра. Да еще и в такой ситуации. — Я не знаю что ты пьешь по утрам, поэтому налил тебе стакан молока. — Спасибо, — я сажусь рядом и присоединяюсь к его трапезе. За все это время я отвыкла от такого завтрака. В доме дяди постоянно были вафли, крабовые котлеты заменялись рыбными палочками или яичницей на внушительном куске сливочного масла. Другого он готовить не хотел, а я чувствовала себя уязвленной, стоя к нему спиной и готовя что-то сносное. После еды желудок неприятно саднит, и я с жадностью проглатываю весь стакан молока, который теперь приходится как нельзя кстати. — Что мы будем сегодня делать? Если бы это было в другое время, то я непременно устроила бы ему разбор полетов и попросила объяснений за прошлое предательство. Ведь хоть и косвенно, но все же именно он виноват во вчерашнем происшествии. Но сейчас меня это абсолютно не тревожит. Больше мне хочется знать, почему он здесь? — Хедвиг, завтра Рождество, разве Мисс Патрисия не хотела закупиться продуктами? — Не-а. Мистер Деннис оставил 200 долларов и сказал, что мы можем поехать в Wallmart и доехать обратно на такси, — он кивает на столик, где я только замечаю под конвертами со счетами выглядывающие купюры. — Понятно, — тупо отвечаю я. Пасмурность сочится из всех щелей в доме. Ощущение усиливается тем, что разрушающая тоска царит на кануне Рождества. Оставаться в доме кажется для меня невыносимым. Выход на улицу будет тоже не легким: канун праздника, атмосфера счастья, веселые лица - все это не вяжется с моим внутренним настроением. Я смотрю на Хедвига. На его губах запечатлелись остатки молока, я осторожно вытираю их бумажным полотенцем под рукой. При этом действии он забавно морщит нос и старается увернуться. — Одевайся, нам нужно еще ждать автобус, людей в супермаркете сегодня будет ужасающе много, нам нужно поторопиться, чтобы купить не самую тощую индейку. — Ужасающе. Прикольное слово, — Хедвиг улыбается и вприпрыжку выбегает из кухни. Я опираюсь руками на столешницу и начинаю думать. Все это выглядит очень странно. Деннис прячется от меня, он делал это и раньше. Но как насчет Патрисии? Они не хотят меня видеть, Деннис не наказал меня, что все это значит? И как мне себя вести, если со дня на день Кевина придут забирать, а я так и не поговорила ни с кем из личностей? На уме у меня одно: Успел ли Дэн рассказать кому-то о вчерашнем происшествии. Могу поспорить, его отец не из таких, кто увидев избитого сына будет довольствоваться примитивной отмазкой : "Упал". Мой взгляд падает на конверты. Двести долларов с лихвой хватит на то, чтобы уехать, и даже снять себе комнатку в Нью-Йорке в каком-нибудь клоповнике на месяц, но все же. Чего мне боятся? Денниса нет, Патрисии тоже. Путь открыт, хватай и беги. Вместо этого я иду в свою комнату и надеваю самые теплые вещи из гардероба. Сегодня мы без машины, нужно быть готовой к ветру. Мы встречаемся с Хедвигом в Холле, на нем желтый дутый пуховик и серая шапка. Его глаза завороженно блестят, предвкушая новое событие в жизни. Мы выходим на улицу, нас сразу обдувает морозный ветер. — Я не думал, что по праздникам холодно. А где снег? На Рождество должен быть снег. — Скорее всего, его не будет. — Этого не может быть, я думал, что на Рождество всегда снег. — Иногда в жизни происходит то, к чему мы не готовы, — отвечаю я и заматываю коричневый шарф вокруг своего рта. Улицы абсолютно пустынны, никто не выходит в такой холод, в такой день. Все умные люди уже запаслись праздничным провиантом, и сейчас, не спеша, проводят это время за готовкой ужина, или в гостях, в теплой компании друзей и родственников. Нормальные люди. Возможно, когда-нибудь и мы станем такими. Я удивляюсь, что вместо местоимения "я", в мою голову приходит "мы". Мы стоим на остановке, которая примерно в десяти минутах от нашего дома. Холод проникает под кожу, неприятно щипая ноги. Глаза сильно слезятся. Хедвиг прыгает поочередно на одной ноге вокруг меня, а я не могу прогнать отупляющую тоску. Такой день, такое время. Мы стоим на краю краха, и я считаю секунды до погибели. Скоро все кончится, и меня ожидает еще худшая жизнь. Синий автобус приходит только через двадцать минут, когда Хедвиг начинает ныть, прося, чтобы мы вернулись, а я уже не чувствую пальцев на ногах. В автобусе теплее, но не так, чтобы согреться полностью. Грязные окна, потертые сидения и черная слизь от мокрых ботинок предыдущих пассажиров на полу. Мы садимся на двойное сидение, Хедвиг пристраивается у окна. Он зачарованно смотрит на искрящиеся огоньки, на надувных Санта Клаусов и оленей. Если бы мы шли сейчас по улице, наверное, он подбегал бы ко всем украшениям и трогал их. Он такое видит впервые. К удаче владельцев аккуратных домиков, сегодня пасмурно, а значит, можно без зазрений совести включать украшения посреди дня и не быть обвиненным в желании попонтоваться. Кроме нас в автобусе едут пару женщин и пожилой мужчина, клюющий носом. Его руки засунуты в рукава, а красная шапка в маленьких дырочках съехала на бок. Он полностью передает мое настроение, я не могу оторвать от него взгляд. Народу в супермаркете не так много, как оказалось. Похоже, сюда зашли лишь те, что в спешке забыли купить тот или иной ингредиент и сейчас покупают его, и провиант "на всякий случай". В воздухе царит атмосфера добра и радости. Улыбки спокойствия застыли на лицах покупателей. В их походке есть та медлительность, которая сообщает о том, что проблемы улеглись, и можно полностью расслабиться. Я понятия не имею, что готовить на Рождество. Нет, я прекрасно осведомлена о мятном желе и индюшке с розмарином и тмином - все это я видела по телевизору в рекламе начинки для птицы, с холеными до тошноты, счастливыми лицами. Мы же с дядей часто ездили в соседний городок к нашей тетушке, которая имела 5 кошек и была вылитым Дядей. От папы ей ничего не передалось: ее мясистые щеки со злыми прищуренными глазками и огромным пузом говорили, что природа не ошиблась, наделив ее такой внешностью. Она была вылитый дядя, сластолюбие в ее случае заменялось недюжинной хитростью и злостью. Она ненавидела меня от того, что подозревала в насилии дяди, но ее сознание не хотело верить, что он мог такое совершить, и она придавала мне нимб "нимфетки". Этакая Лолита, совращающая мужчин, чтобы повелевать и властвовать над ними. В ее глазах я представлялась слишком развратной и голодной до мужского внимания. Конечно, ей было проще считать, что я хотела этого сама. Ее еда на Рождество блистала минимализмом и неумелостью, как и убранство ее дома. Пережаренная индейка, пересахаренный сироп и пересоленная начинка, 2 килограмма майонеза на 200 грамм картофельного салата. — Что будем брать?— Хедвиг хватает тележку с азартом и толкает ее со всей силы, пробегая вокруг меня несколько кругов. — Хедвиг, пожалуйста, успокойся, — устало говорю я. В моем сердце зарождается странная тоска. Рождество, одиночество... Деннис не притронулся ко мне, хотя и мог - размышляю я, выбирая мятные листья. Закончив приблизительный список, который я накидала у себя в голове за пять минут в супермаркете, мы идем на кассу. Почти ровно 190 долларов, 10 на такси. На пути к выходу Хедвиг смущенно прикасается к моей руке. — Подожди. Я хочу выбрать тебе подарок, — тихо говорит он. Я удивленно смотрю на него, он отводит взгляд и уходит, оставляя меня с тележкой. Я вспоминаю, что хотела сделать кое-что. Из дома я достала 20 долларов, одна из бумажек все так же валялась на полу. Я решила не притрагиваться к ней, не возбуждать дополнительных подозрений, и подождать когда кто-либо из личностей не заберет ее. Но бумажка так и валялась, поэтому сегодня я воспользуюсь этими деньгами. Я решила потратить их на три личности. Это будет моей благодарностью. Кто-то, быть может, сказал бы: "Тебя ведь держат как заложницу, психическое насилие тоже насилие". Да, это так. Но я не могу отрицать, что с появлением личностей Кевина моя жизнь изменилась, пусть и не сильно, но в лучшую сторону. Усатый охранник добродушно соглашается, когда я прошу его присмотреть за тележкой, а сама отправляюсь выбирать подарки. Еще никогда я не делала этого, но кое-что подсказывает мне, что я справлюсь с этим. Меня всегда удивляли люди, дарящие что-то ненужное, либо совершенно забывающие об эмоциях своих родных и друзей, дарят то, что они сами хотели бы получить в подарок. Я покупаю искрящуюся изумрудную шаль, которая по распродаже идет всего за 7.99. Такая изысканная, мне не верится, что я нахожу ее в таком магазине как Wallmart. Для Денниса я покупаю Историю Религии в книжном отделе, а для Хедвига красную машинку. Бумага для подарков стоит всего 50 центов. Канун праздников, теперь все продают по дешевке. Я выбираю черную с серыми снежинками. У меня остается 2.25, и я покупаю очень наивный подарок Кевину, который он, скорее всего, так и не получит: пластмассовое черное сердце с розовыми блестками. Оно отражает все мои чувства к нему и входящих в него личностей. Хедвиг ждет меня у входа рядом с тележкой, пряча что-то под курткой. Я деликатно не смотрю на него и сама пытаюсь запрятать пакет подальше в другие сумки. Ветер успокаивается, уступая тихому и мирному холоду. По дороге к дому начинается снег. Хедвиг не может сдержаться и хлопает в ладоши, дергая меня за руку. Таксист подозрительно смотрит на нас, но я не обращаю внимания. — Вау, как здорово, — он закусывает нижнюю губу, и его глаза возбужденно наблюдают за каждой снежинкой, кружащейся в воздухе. Мне приходится самой разгружать сумки. Хедвиг старается помочь, но у него плохо получается, и я уговариваю его остаться на улице, уверяя что сама справлюсь со всем. Когда последний продукт оказывается в холодильнике, а такси уезжает, Хедвиг хватает меня за руку и тащит на улицу. Снег тонким полотном растелился вокруг дома. Хедвиг пытается скатать снежок, но терпит фиаско - массы не достаточно. Тогда он подходит ко мне на крыльцо и мягко берет меня за руку, шепча тихое "прости". Я отвечаю пожатием руки, и он понимает, что я прощаю. Мы стоим держась за руки, и мне становится спокойно. От него исходит тепло и безопасность. Я чувствую себя легко и свободно, но понимаю, что эти ощущения растают как этот снег, стоит мне переступить порог дома. Но сейчас я просто отпускаю себя и радуюсь зиме как в детстве, когда папа брал санки и мы ехали на высокую горку за городом. Не смотря на то, что сейчас нет и четырех вечера, на улице темнеет. — Я пойду вздремну на полчасика, – говорю я, понимая, что действительно устала. – Хорошо, я тоже. Мы ведь не будем спать сегодня долго, да? Будем сидеть перед телеком и смотреть прикольные фильмы, пить колу, да? — Именно. Поэтому нам нужно отдохнуть и набраться сил. Я захожу в комнату и не раздеваясь ложусь на кровать. Тупо смотрю в окно, где на серо-черном небе кружится караван толстых снежинок. Я не замечаю, как глаза медленно закрываются, а дыхание становится ровным и глубоким. Просыпаюсь я от насыщенного аромата чего-то вкусненького. На подоконнике расположился в три пальца толщиной слой мокрого снега. Мои ноги сами ведут меня из комнаты в освещенный коридор, свет доносится с первого этажа. Запах манит меня, заставляя желудок съеживаться. Я вхожу в теплую кухню и вижу Патрисию в черной обтягивающей водолазке и красной шали. Она аккуратно режет лук, но замечая меня отбрасывает нож, подходит ко мне и тепло обнимает. — Привет! Прости, что мы так забросили тебя. У меня есть оправдание, — весело улыбается она. — Какое? — Сейчас увидишь, — моей правой ладони касается мягкая рука, и она ведет меня в гостиную. Возле камина в углу искрится серебристая декоративная елка, украшенная голубыми украшениями. На верхушке горит золотая звезда. — Вау, — я не могу сдержать своего восхищения. У нас никогда не было такой красивой елки. Я чувствую себя как ребенок, первый раз вкусивший рождественское чудо. — Нравится? Деннис достал ее еще месяц назад. Хотел угодить тебе. При упоминании этого имени все во мне съеживается, даже елка не радует меня больше. Патрисия замечает мое настроение. — Пойдем, поможешь мне с клюквенным соусом, — она уводит меня обратно в кухню. — Ты должно быть жутко голодная, но тебе придется подождать. Потерпи, индюшка будет готова только через 2 часа. Мне все равно, голод рассеивается. Я толку клюкву в ступе, Патрисия готовит картофельный салат. Все кипит, жарится и тушится. Комната пронизана пиром и праздником. Однако, есть кое-что, что не дает мне сосредоточиться на хороших ощущениях. Я поднимаю взгляд. — Это правда, что Деннис насиловал двух девушек? — мой голос тверд и ровен, однако внутри меня все горит. — Что?— Патрисия удивленно смотрит на меня и откладывает нож, которым она резала картошку. — Я узнала, что он насиловал нескольких девушек, — я не перестаю гнуть свою линию и продолжаю смотреть на нее, пытаясь угадать ее эмоции. — С чего ты это взяла? — ее лоб морщится, кажется, она не врет. Невозможно сыграть настолько хорошо. Она смотрит на меня как на дурочку. — По телевизору сказали, что он изнасиловал несколько девушек, — уверенность в моем голосе падает, действительно, теперь мне почему-то кажется, что это заявление звучит невероятно глупо. — Послушай, милая. Обычные маньяки всегда совершают убийства на сексуальной почве. Людям нравятся наблюдать за такими животными, неужели ты не знаешь, как делаются новости? Они обожают поперемывать косточки, поужасаться зверствами убийств. Все мы внутри животные, все ждем первородного инстинкта убийства и крови. Нам нужно это, чтобы почувствовать адреналин, почувствовать себя более живыми. Но им нужна мотивация, они не поверят, что в городе существует кто-то, кто убивает просто так, понимаешь? — Но почему тогда они говорили только о нескольких девушках? — не унимаюсь я. — Наверное, подумали, что так будет более загадочней, — она просто пожимает плечами и опять принимается за резку картофеля, попутно облизывая указательный палец левой руки. В моей душе рассеивается два противоборствующих чувства злости и сожаления к Деннису. Все проходит, оставляя лишь отчаяние и горе. Значит, Деннис невиновен в насилии. Он не совершал унизительного и плохого. Теперь мне стыдно за мысли, которые рождались у меня в голове. Мне больно, больше всего на свете хочется сейчас попросить у него прощения, сказать спасибо за вчерашнее. Когда все закончено, я сообщаю, что мне нужно приготовиться. Я иду к себе в комнату, чтобы запаковать подарки. Я бережно заворачиваю их так, будто делала это всю жизнь. Не смотря на первый раз, я с удовольствием смотрю на аккуратные свертки. Я возвращаюсь с подарками и хочу положить их под елку, но понимаю, что в гостиной кто-то есть. Я откладываю подарки и прохожу внутрь комнаты. Прямо передо мной стоит Деннис. Серая рубашка облегает подтянутую фигуру, его руки сведены за спиной. Все во мне застывает, я превращаюсь в восковую статую. Он смотрит на меня около минуты, затем наклоняется, добавляет полено в камин. — Насчет вчерашнего, — начинаю я и чувствую, как речь застаивается у меня в голове, а к лицу приливает кровь. Он поднимается и подходит ко мне ближе. — Спасибо, — тяжело выдыхаю я. Это слово дается мне нелегко. — Пожалуйста, — в его серьезных глазах проскальзывает что-то неуловимое, но он быстро отворачивается и садится на диван, наблюдая, как в камине медленно тлеет коричневое дерево. В моем сердце что-то сжимается. Почему мне так больно? Почему я испытываю такое сожаление к нему? Почему чувствую себя как накануне апокалипсиса? Почему чувство вины съедает изнутри? Мой мозг клинит, я выпаливаю первое, что приходит в голову: — Как я могу тебя отблагодарить? — Мне ничего не надо, — коротко бросает он, даже не взглянув на меня. — Я... Я хотела поговорить. Он поднимает глаза и выжидающе смотрит на меня. Неловко, я присаживаюсь с ним рядом, его присутствие сковывает меня, а дыхания не хватает. — Вчера... Вчера приходил полицейск...— я не успеваю договорить, как его спокойный голос перебивает меня. — Я знаю, сегодня утром я получил бумагу, в которой говорится, что если я не явлюсь в течении трое суток в полицейский участок, то меня посадят. Все во мне падает. Я прячу глаза, только бы не смотреть на него. Он говорит об этом так спокойно. Значит они все знали с самого утра, поэтому и прислали Хедвига. Не могу представить, что сейчас чувствует Деннис. Ужасающая тоска разносится по всей комнате, и даже нежный свет от камина, падающий на наши лица, не спасает положения. Откуда ни возьмись в его руках появляется что-то яркое. — Это тебе,— он протягивает прямоугольный подарок, обернутый в красно-зеленую бумагу с черным бантиком. Я покорно беру его в руки. — Что это? — глухо спрашиваю я. — Открой. Раскрыв, стало понятно , что это маленький черный сундучок. Я открываю его, он полупустой, засовываю руку и на дне нащупываю что-то твердое. Нервно сглатывая, достаю подарок. В моих руках твердый конверт. Трясущимися руками я неровно рву бумажную поверхность и вижу коричневую кожаную книжку. Кэлли Миллиган 7.09.1992 , штат Мичиган, рядом моя фотография, как из моего настоящего паспорта. Внутри небольшая стопка денег и белая бумажка — билет на автобус до Нью-Йорка. Горло немеет, я не могу сказать ни слова. Твердый переплет приятно холодит руки. Спасение? — Что это значит? — спрашиваю я в надежде на то, что это окажется шуткой. — Ты свободна. Мы больше не хотим держать тебя здесь, — он устало поправляет очки и смотрит в сторону. Я замечаю, что его голос немного ломается. Я ошеломленно смотрю на него. Чувство благодарности разливается по всему телу, и мне так хочется обнять его со всей силы. Никто и никогда не делал для меня такого. Все лишь пользовались мною, и я не смела рассчитывать на что-то. — Спасибо, — коротко говорю я, но чувствую, голосом я выразила больше чем одно слово. — Пожалуйста, — он поднимает на меня свои глубокие, и сейчас немного ранимые глаза. — Я прошу лишь об одном. Я хотел, чтобы ты осталась сейчас со мной до утра. Все остальное время в мире теперь твое. Ты свободна. Все ломается внутри меня, когда я впервые слышу его откровенный голос. — Хорошо, — киваю я. — Я могу обнять тебя? — тихо спрашивает он, и не дождавшись ответа придвигается ко мне так близко, что я чувствую жар, исходящий от его тела. Сердце бешено колотится в груди, мне кажется, что голова отсоединяется от моего тела и плывет в воздухе. Его сильные руки сцепляются у меня на шее. Я чувствую его тяжелое дыхание рядом со своим ухом. Я понимаю, что сейчас что-то будет, но не знаю, хочется ли мне этого.