К Петре

Я уже был капитаном, перерезавшим не один десяток титанов, когда мне удалось познать одну простую истину — в каждом бездушном есть нити, за которые если подергать, можно отыскать отголосок чего-то, что ещё накаляется сталью по какой-то причине. Моя нить — твои крылья свободы. Нет, не те что на куртке. Те, что делали тебя привлекательной в глазах других солдат. После очередной вылазки ты бинтовала раны отряду, помогая медсестрам. Сегодня было много раненых, но мало погибших. Этот день можно было считать хорошим. Ты подошла к Оруо. Присела рядом с ним, сминая коленями пожелтевшую траву. Он смотрел на тебя, но ты избегала прямого взгляда. Я видел, что тебе это не нравилось. Он всегда был болваном и никогда не скрывал этого. В этот раз он решил показать это особенно ярко. — У тебя нежные руки, Петра, — сказал он тебе, когда ты перебинтовывала его предплечье. Ты смутилась, чуть порозовела. Я редко видел румянец на твоем лице, чаще всего его озаряла улыбка. Детская, безропотная. Открытая и притягательная. К сожалению, таких как Оруо она тоже притягивала. — Почему молчишь? Неужели тебе часто такое говорят, и ты уже привыкла к подобному? — с вызовом спросил он, а ты ничего не ответила. Я наблюдал за всей этой нелепой комедией со стороны и вдруг почувствовал, что мне не всё равно на происходящее. Не всё равно, что несёт этот придурок в твой адрес. — Мне бы хотелось проверить, что ещё умеют эти ручки, — ехидно хихикнул он, выжидая твоей реакции. Ты замахнулась для пощечины, но на его щеке уже отпечатался след моего сапога. — Следи за словами, животное, — я смотрел на него сверху вниз. Обычно это было наоборот, но в этот раз быть выше было как никогда сладко. — Капитан! — воскликнула ты. Сначала мне показалась, что ты возмущена. Ты действительно была возмущена, но не тем, что я сделал, — У вас же нога ранена! Точно. Совсем забыл про это. Забыл, что нога зверски болит и истекает кровью. Я даже был удивлен, как вообще встал и тем более пнул Оруо, что сейчас притих, закусив язык. Я посмотрел на тебя. Венка на шее вздулась, переживаешь, волнуешься, это видно. Ты всегда заботишься о других, но я чувствовал, что ко мне ты относишься с повышенным вниманием. Позже, прижимая тебя к себе и прячась носом в золоте твоих волос, я пойму, что был прав. А пока что ты бинтовала мою ногу. *** Из-за этого случая я был отстранен от вылазок на некоторое время. Многие солдаты воспринимали ранения как дар Божий, позволяющий им ненадолго обезопасить себя. Но я ненавидел это. Я ненавидел быть беспомощным и немощным, с утра до вечера валяясь в койке и разбираясь с кучей бумаг, которые принес Эрвин. А еще я ненавидел не знать, сколько сегодня погибло. Боялся узнать, что в этом списке есть ты. Я каждый раз вздыхал спокойно, когда твоя макушка появлялась в дверном проёме. Ты всегда очень осторожно приоткрывала дверь, боясь меня разбудить. А я никогда не спал. Лишь однажды сделал вид, чтобы проверить, что ты сделаешь, если увидишь меня уязвимым. В тот день твоя рука коснулась моих волос. Ты провела ей от макушки до затылка, когда я лежал на боку. Что-то шепнула, но я не услышал. Я приоткрыл глаза, и ты резко одернула руку, твои щечки обагрились румянцем. Я до сих пор не знаю, что ты тогда мне сказала. Теперь я слышу твой голос только в шепоте ветра. Пытаюсь услышать, какими словами в тот день ты опалила холодную душу жаром запоздалого лета.