Babylon

      Нью-Йорк. Первое января. Разношёрстная пёстрая толпа снуёт по мокрому асфальту, спеша по своим делам. Среди по-деловому чёрных, радужных детских и гламурно-блестящих выделяется один ярко-красный зонт. Худощавый, но крепкий мужчина в строгом приталенном пальто и с короткой стрижкой спокойным, уверенным шагом пересекает главную улицу, направляясь к витрине с такой же алой вывеской «Veniero». Он толкает дверцу и раздаётся звон колокольчика, оповещающего об очередном госте. Внешний гул тут же замолкает, на смену ему приходят негромкие разговоры и аромат свежей выпечки. Мужчина сразу замечает нужный столик и проходит к уже ожидающей его паре.       «Общественность возмущена тайной женитьбой бывшего сенатора Джеф­фри Том­псо­на на дочери казахского бизнесмена Маргарите Камаловой, которая младше его на тридцать восемь лет», — вещает с огромного экрана на стене неподалёку дикторша.       — Эта Марго, — фыркает женщина, напротив которой и располагается наш герой.       — Что ей стоит подделать документы, — откликается сидящий с ней рядом мужчина.       — И стать своей очередной дочерью, — заканчивает она за него мысль.       — Я тоже рад вас видеть, — тихий смешок.       — Как твои дела, Юра?       Юрий расстёгивает пальто, скидывает его на стул подле и разматывает шарф. Двое напротив — отголоски прошлого, но вместе с тем уже и часть настоящего. У обоих чёрные метки на запястье, такие же, как и та, что на его груди. Рита кряхтит, немного откидывается назад на спинку, и тяжело выдыхает, машинально опуская руку на внушительный округлый живот.       — Я лучше всех, как всегда, — отзывается он на чисто русском. — А вы? Когда пополнение?       — Скоро, — Рустам делает знак рукой официанту. — На крестины придёте?       — Вы собираетесь устроить крестины? — чистое удивление и выразительный взгляд в сторону женщины.       — Уговорил, — объясняет она, поправляя свободной рукой длинную тёмную прядь.       Юрий прослеживает этот жест и думает о том, как многое изменилось в этом мире за прошедшие годы. Он заказывает кофе по-восточному с бадьяном, когда слух улавливает знакомое имя из телевизора. «К новостям спорта: Юрий Никифоров побил рекорд своего отца и тренера Юри Кацуки, завоевав золото на финале Гран-При в Пекине».       — Знаешь его? — ох уж эта догадливая Фюрстенберг.       — Вроде как, — отмахивается Юра и, словно вспомнив нечто важное, добавляет: — Кстати, я так и не поблагодарил вас за помощь.       — Да ладно тебе…       — Нет, — он серьёзен, — даже представить себе не могу, как сложно было экстрадировать военного заключённого.       — Теперь путь в Штаты и Казахстан ему заказан, — хмыкает Рустам.       — Ничего, он отлично устроился в Швейцарии, — и отметив интерес со стороны, — мы гостили у них в прошлый сочельник.       — У них? — решает уточнить женщина и получает в ответ кивок.       — Тод перебрался туда со своей невестой Мирандой, — сделав глоток горячего, — живут себе спокойно, отдыхают в горах, — молчание несколько затягивается и Плисецкий всё же рискует спросить: — А как там Севас?       — Как-как, — жмёт плечами Рита, — после смерти отца принял на себя бразды управления семейным бизнесом.       — Жаль, — поджав губы, — он так любил музыку.       — И сейчас любит, — она фыркает, — но делает это исключительно ради себя. А если хорошенько постарается, то станет большим человеком.       — Ты в него веришь, — улыбка сама просится.       — Верю, — женщина отводит взгляд и хватается за чашку с чаем.       Видимо заметив, что его жене некомфортно, Рустам вновь вклинивается в беседу, стараясь сменить тему:       — А где Бей?       — На концерте, — тихо вздыхает Юра, — сегодня должен приехать, жалко, что вы не встретитесь.       — Не страшно, всё равно скоро увидимся снова, — и краткий выразительный взгляд на беременную Риту.       — Безусловно, — эта фраза лишь подтверждает догадки Плисецкого о необходимости срочно пройтись по детским бутикам, ведь надо выбрать подарок будущему новорожденному крестнику.       Диалог постепенно сходит со скользких тем и обсуждений жизни знакомых на более лёгкие и простые. В ход идёт всё: от здешнего кофе до планов Фюрстенберг относительно собственного бизнеса. Юрий в процессе вспоминает, что недалеко от университета, есть свободное помещение, чем приводит Риту в скрытый восторг, который проявляется исключительно в хитром блеске глаз. Время уже близится к двум и он прощается со старыми друзьями, на ходу натягивает пальто и наспех накидывает шарф, оставляя концы свободно свисать. Дождь так и не заканчивался, потому Юра выскальзывает за дверь, оставляя позади тепло и тихий гул голосов, сопровождённый мелодичным перезвоном колокольчиков, раскрывает свой яркий красный зонт и спешит в сторону метро.       Не доходя до подземного спуска около десятка метров, он останавливается возле широкой витрины в стиле модерн, толкает дверь и заходит. Прямо с порога его застаёт чужой голос, доносящийся из-за прилавка, но говорящий скрыт от посторонних глаз массивной дубовой столешницей.       — О, профессор! Вы рано!       Юра фыркает, стряхивает зонтик от капель, а затем осторожно опускает его в подставку и, не раздеваясь, проходит вглубь помещения, заставленного полками и пестрящего обилием всевозможных книг и свитков. Вот она — его новая жизнь. Его идеальная судьба.       — Кайл, — недовольный голос заставляет человека у кассы резво подскочить, отчего тот неловко ударяется локтём и тут же закусывает губу, чтобы не выругаться. — Где накладные на эти учебники?       — Ох, — пареньку едва стукнуло девятнадцать, но по поведению не дашь и больше пятнадцати, тем не менее Юрий взял его на работу не за красивые глаза, а за необычайную страсть полиглота к древним и уже мёртвым языкам, — я их где-то тут… Вот тут же! Сейчас!       Кайл так же быстро скрывается между шкафами, а Юра только и успевает, что закатить глаза. Он уже готов разразиться тирадой, которые так не любит Отабек, называя его в подобные моменты старым ворчуном, когда у входа раздаются голоса. Понимая, что его помощник сейчас занят другим делом, Плисецкий, нехотя, всё же выглядывает к посетителям и сразу об этом жалеет.       — Профессор!       — Профессор Абилев!       Слишком громкие в тиши букинистического магазина голоса его студентов порядком режут слух. Юрий даже не старается улыбаться, все привыкли видеть отстранённое выражение лица своего преподавателя оккультных наук, а большинство от его холодности и вовсе без ума.       — Мы хотели взять книгу, что вы посоветовали, — начинает одна из студенток, — как там её…       — «Мыслеформы», — подсказывает высокий парень сбоку.       — «Мыслеформы», — поддакивает сокурснику девушка, не сводя при этом взгляда со своего учителя.       В полном молчании Плисецкий разворачивается, безошибочно направляясь к нужному стеллажу, выуживает необходимую книгу и возвращается к прилавку. Студентов всего трое, но его не волнует, как они собираются делить единственную копию данного трактата. Оригинал же предусмотрительно прочитан и спрятан от подобных «любителей» помарать драгоценные страницы своими жадными до знаний пальцами. Юра надевает очки в тонкой золотистой оправе, игнорируя едва различимый томный вздох другой своей ученицы, вбивает необходимые данные в ноутбук и протягивает аппарат для карточки. Всё происходит автоматически, ведь он уже столько лет заведует этим магазином, что и не замечает подобные нюансы. Книга оплачена, счастливые от того, что увидели своего прекрасного, но — общеизвестно — занятого профессора, студенты удаляются.       — Профессор Абилев! — снова Кайл. — Нашёл!       — Нашёл, так неси, — Юрий качает головой и лезет в карман так и не снятого пальто, нащупывая телефон.       «Долго он», — проносится в голове и странное щемящее чувство заполняет всё нутро. Находиться целых две недели вдали от своего соулмейта — не самое приятное занятие. К счастью самого Плисецкого, это крайне редкий случай, обычно они не расставались дольше, чем на неделю, и только из-за постоянных разъездов Беки по концертам. Кто бы мог подумать, что страсть к музыке обернётся колоссальным успехом и, в итоге, Алтын войдёт в тройку лучших диджеев мира. В принципе, Юра прекрасно понимал, что это хорошо, даже отлично, но и разъезжать вечно со своим партнёром он не мог, нужно было устраивать и собственную карьеру. И если поначалу казалось, что спорт, катание и танцы — его всё, то едва они отошли от произошедшего в Кёртис Вэйли, как он осознал в чём истинное предназначение, без чего казалось просто невозможно существовать дальше. Так простое желание разобраться в письменах и проклятиях вылилось в несколько диссертаций по древним ритуалам и оккультизму. Забавно получилось, ведь он — единственный, продолживший дело Бориса, а не кто-то из четы Фюрстенберг.       Кайл уже у стойки и кажется в третий или даже четвёртый раз его о чём-то переспрашивает, но Юра только отмахивается. Кидает напоследок что-то вроде: «Разберись сам» или «Перепроверь», вновь идёт к двери, подхватывает рукоятку зонта и снова оказывается на улице под проливным дождём. В этот раз он не спешит, подставляет лицо с закрытыми глазами под хлёсткие холодные капли, глубоко и медленно вдыхает и только после раскрывает зонт. Хоть и не признаётся самому себе, но ему всё же тревожно, что Бека до сих пор не позвонил и даже не прислал смс, хотя должен был приехать около двух часов назад. До лестницы к метро остаётся буквально несколько шагов, но Плисецкий замирает на месте. Вдох-выдох. Вот оно. Это чувство.       Навстречу поднимается Отабек. Сразу замечает своего предназначенного и едва заметно напрягает скулы — эдакая улыбка, которую различить может лишь один человек во вселенной. Бей видимо обратно поехал сразу после концерта, так как на нём сценические джинсы, в которых даже летом холодно ходить, и в уложенных набок волосах виднеются остатки блёсток, что так любят распылять организаторы концертов. Юрий едва сдерживается, чтобы не усмехнуться, и старается сохранить лицо. Бей приближается нарочито медленно, словно ему ни по чём этот морозный дождь. И стоит ему оказаться под зонтом, как раздаётся с предыханием голос:       — Давно ждёшь?       — Целую вечность, — звучит в ответ не менее интимно.       Отабек перенимает у него рукоятку, другой рукой поправляет ремень явно тяжёлой сумки, уместившейся за плечом, и движением головы указывает дорогу к их магазину. Обычно Юра не любит публичного проявления чувств или отношений, но в этот раз всё по-особенному, сейчас уже неважно, хочется просто коснуться. И он обхватывает Беку под руку своей, опуская ладонь на его пальцы, сжатые на ручке зонта. Внутри всё бурлит и взрывается, каждый раз, как первый. Что бы ни происходило между ними, как бы ни было трудно порой ужиться — всё меркло, стоило им прикоснуться друг к другу, совсем как сейчас.       Вместе они возвращаются в книжный, теперь Юра уже раздевается, перепроверяет самостоятельно документы, пока Кайл носится вокруг него, сокрушаясь по поводу своей тупости, а Бек тем временем идёт отмываться после долгой поездки. Плисецкий уже не впервые убеждается, что выкупить квартиру над магазином было отличной идеей, ведь так удобнее и всё нужное всегда под рукой. Потом Отабек зовёт его обедать и приходится пригласить и своего протеже, но тот отказывается, ссылаясь на важные дела. Вместо обеда они занимаются друг другом прямо на кухонном столе. Этот голод куда сильнее любого прочего. Затем продолжают работать: Юра внизу, а Бека утрясает все проблемы с перевозкой его оборудования.       Время бежит неумолимо и только когда входная дверь на первом этаже закрыта на ключ и опущены все трисы, Плисецкий отсылает Беку одного в их квартиру, уверенный в том, что его возлюбленный будет ждать в уже расстеленной и согретой постели, и проходит через стеллажи к самой дальней стене. Из мыслей никак не идёт новость, что он услышал по телевизору в кафе. Юрий Никифоров, значит. Получается, что Кацуки так и не внял его совету по поводу важности сохранения первоначального имени ребёнка. Юра дважды стучит раскрытой ладонью по абсолютно ровной стене и в том месте отделяется панель, раскрывая припрятанную металлическую дверцу. Он набирает электронный код, дожидается сигнала и открывает сейф. Это ежевечерний ритуал уже на протяжении многих лет: открыть — посмотреть на месте ли две стеклянные колбы — убедиться, что они в сохранности, равно как и два отрывка из единого вавилонского свитка — закрыть и со спокойной душой уйти спать.       Но в этот раз на сердце как-то тревожно. Юра не тешит себя иллюзиями насчёт того, чтобы использовать ритуал снова, ведь ему более никогда не переродиться после отмены первого заклятия. Он обманул тогда Беку и сохранил проклятые свитки втайне, сказав, что уничтожил их. Но… «Что ж,» — мысленная ухмылка, — «быть может вы действительно когда-нибудь ещё пригодитесь… Только в этот раз не для меня». Закрыть сейф, вернуть на место панель, постараться выбросить из головы всё лишнее, свернуть возле подставки с тем самым красным зонтиком, к которому он когда-то выбрал машину под цвет, поднимаясь наверх, вернуться в спальню, забраться в постель рядом со своим соулмейтом, крепко его обнять и ни в коем случае не думать про Юрия Никифорова.        Такие планы на сегодня, на завтра, навсегда.