Дикий ритм.

И почему-то именно на этом моменте, когда эти слова доносятся до моих ушей коленки подкашиваются и я чуть не падаю. Моя уверенность, которая ещё гостила у меня несколько секунд назад улетучивается со скоростью света, и выходит чувство смущение, таившееся где-то глубоко в душе. — Н-нет… — голос слегка дрожит, что всё же очень заметно, и ноги не держат меня, моё тело. Мои мысли. На секунду появляется такое чувство, будто я безжизненна. Из меня просто выжали, как сок, все эмоции, оставив только усталость и безвыходность. Меня не держали собственные ноги, подкашивая коленки, теряя равновесие, будто уже не чувствуя твёрдую поверхность под своими ступнями. Будто я не могу даже шагнуть вперёд. Это чувство сразу же пропадает, как меня подхватывают за бёдра и уносят ближе к кухне. Я не успеваю ничего понять и осознать, как меня уже садят на кухонную тумбочку и целуют, залезая руками под топ. Забиваю на всё, поддаюсь, понимая, что бороться с Агрестом — бесполезно. Я будто не могу ничего сделать против него, ещё не считая мои постоянные шутки и подколы в его сторону. Я не могу врать ему, ведь все мои слова, который я пытаюсь обратить в ложь звучат до жути нелепо, и появляется какое-то непонятное чувство стыда, вперемешку с жалостью. Я вру всем. Учителям, друзьям, матери. Чёрт возьми, даже себе. Но вот ему не могу, чтобы я не делала. Его губы оставляют влажные следы на моей шее, и они покрываются мурашками после того, как они сползают на другое место. Мне становится немного холодно, и я прижимаюсь к нему ещё больше, и, конечно же, потому что мне холодно, да. Когда эти следы становятся багровыми мои щёки заливаются краской. Ни с того, ни с сего мне становится стыдно до ужаса. Будто всё то, что происходит сейчас вообще не нужно и лишнее в этом дне. Отпускаю эти мысли, прикрываю глаза и поднимаю голову вверх, дабы не было видно моих покрасневших щёк.

***

Просыпаюсь от настойчивого пения птиц за окном. Когда открываю глаза нежно потягиваюсь и сладко зеваю, дабы окончательно проснуться. Оглядываю комнату, а потом понимаю, что она далеко не моя, а затем вспоминаю вчерашний вечер и успокаиваю себя. Поворачиваюсь и вижу вздернутое одеяло, которое наполовину накрывало тело Агреста. Его рука хозяйственно покоилась на моей талии, и вспоминаю, как по-несколько раз за ночь просыпалась, негодуя тем, что он резко прижимает меня к себе. Любуюсь тем, как легко дёргаются его реснички во сне и отчётливо слышу тихие звуки, которые произносит он, похожие на сопение и неразборчивое бормотание себе же под нос. Осторожно прикасаюсь ладонью к его щеке и замечаю, что она горячая, в отличии от моих холодных рук. Он неприятно поёживается, издаёт звук погромче и снова спокойно сопит носиком. Вожу пальцем по носу, спускаюсь к губам, выводя непонятные линии на его лице. Затем не менее аккуратно пальцами рук перехожу с лица на его левое ухо и немного щекочу его. Чёрные ресницы дёргаются и резко распахиваются, давая мне видеть зелёный цвет. Я быстро отпрянула от парня, ожидая тех слов, которые он выкинет. — Снова следишь за мной, пока я сплю? — с твёрдой уверенностью спросил он. Нет, это звучало даже не как вопрос, а утверждение. Я поджимаю губы и смотрю в потолок, делая вид, что я задумываюсь. — Мм… возможно, — говорю я, снова переключаясь на его глаза, — а ты во сне очень мило сопишь носом. И ты всё время обнимал меня, пока я спала. Причём очень сильно. Что, меня не хватает? Мои слова в его адрес не звучали издевательски, что ещё больше мне нравилось. Он закрыл руками лицо и лёг с бока на спину, и я не могла видеть его лицо за ладонями, но я поняла, что он покраснел. Я звонко смеюсь, гордясь тем, что я смогла смутить Агреста, у которого походу наглая ухмылка с лица никогда не исчезала. — Эдри? — недоуменно отозвала его я, пытаясь убрать ладони с его лица, — Ты смущаешься? Он качает головой несколько раз, и от этого я хохочу ещё больше. — Нет, ты смущаешься! — без опаски отрицаю я и улыбаюсь во все 32 зуба. Он не ответил ничего, всё ещё не убирая рук. Неловкое молчание немного пугает меня, поэтому решаюсь его прервать. — Почему ты так боишься показать свои эмоции? — аккуратно, вполголоса спросила я, внимательно вглядываясь. Руки наконец-то соскользнули с лица, затем на шею и переместились на живот. Парень тяжело вздохнул, видимо, раздумывая над ответом, но всё ещё не решался что-то сказать. Я терпеливо ждала. — В каком смысле? — переспросил он. — В прямом. Ты… как будто, … у тебя нет эмоций, — я не знала, как объяснить это правильно. Я и сама-то не до конца поняла своего вопроса и засмущалась, когда он усмехнулся. — У меня есть эмоции, Маринетт. — Да, есть. Но я имею в виду не наглую ухмылку, — я перевела взгляд вниз, подвигаясь поближе. Моя голова удобно расположилась на его плече, и я смогла продолжить. — Сейчас ты не мог признать того, что ты был смущён. В этом нет ничего… смешного. — Но ты же засмеялась! — возразил он. Я поняла, что я краснею. — Да, но если б ты показывал своё смущение и раньше, то никто бы не засмеялся. Ведь все считают тебя неэмоциональным. будто тебе никто не нужен, чтоб чувствовать себе хорошо. Типа… ты сам по себе. — Да, но, — он вздыхает, переводя дух, — иногда лучше не показывать свои эмоции, чтоб не остаться в проигрыше. Я нахмуриваюсь, не понимая смысл сказанного. — Это как? — Когда люди знают твои эмоции, привычки… они могут использовать это против тебя в своих же целях. Если они будут знать, что тебя легко довести до слёз или агрессии,  — молчание, — они без труда сделают это.