Из грязи в князи

      Моё второе пробуждение было значительно успешнее первого. Тело полностью перестало ныть, голова, правда, была пуста и бедна на философские рассуждения, но это уже из-за лени. Тем, кто меня спас, не стоило предоставлять моей скромной персоне такие богатые хоромы, похожие на оранжерею, ибо вся мебель так или иначе была сделана из дерева, украшена различными цветами, лианами и другими растениями. Ещё «спасателям» крайне не следовало класть меня на такую большую и мягкую кровать с приятными к телу простынями. Я ведь из-за них («спасателей») совсем разленилась, даже о собственной безопасности не думаю.       А вдруг всё это тоже ненастоящее, просто галлюцинация, вызванная весьма странным лечением? Тогда получается, что меня напичкали обезболивающими таблетками или ещё чего хуже — наркотиками? Ой, мама. Надо бежать отсюда. Вот, как полностью поправлюсь, так сразу сбегу, или постараюсь сбежать, даже не знаю, как получится. А вообще, проблему надо решать по мере её наступления. Пока не буду забивать и без того многострадальную голову ненужными вещами. Может, я снова себе накручиваю?       Ладно, хватит без дела валяться, нужно действовать, ибо под лежачий камень вода не течет. Резко откидываю одеяло…и замираю. Господи, что это? Пожалуйста, скажите мне, что это очередная галлюцинация. Это не может быть моим телом. Я не могу быть в теле пятилетнего ребёнка! Мне двадцать лет с копейками, мой рост достигает метра шестидесяти, руки и ноги не могут быть такими короткими, а всё тело — загорелым. Я всегда была бледной, как поганка! Что здесь вообще происходит?       На глазах уже давно навернулись слёзы, а из глубины души хочет вырваться дикий животный крик. Истерика. Хочу побиться головой об что-нибудь твердое, чтоб сразу все галлюцинации пропали. Осматриваюсь в поисках такого предмета. Стена, пол, шкаф, тумба и прочее барахло. О, подушка! Об неё и буду биться. Как-то калечить себя не хочется, а выплеснуть всё, что накипело, надо. Подушка отлично подойдёт. И вроде как истерика, и вроде как не больно. Да, я чёртов гений. Незамедлительно приступаю к действию. Не знаю, то ли из-за бессилия и нервного срыва, то ли из-за высокой шумоизоляции стен и дверей, но приближающихся шагов незваного гостя я не слышала. А может, он или она просто тихо ходит.       Открывается дверь. Я не обращаю на это никого внимания, продолжаю заниматься более интересными, а главное полезными вещами, ибо, может, от битья головой о подушку, в моей черепушке появится хоть капля мозгов. Хотя, я не уверена в этом.       Вошедший в мою временную обитель подскочил ко мне с распростертыми объятьями. — Амалия, дочка! Жива! — говорил мужчина, не забывая при этом обнимать и целовать меня.       Стоп машина! Я не Амалия, я Настя. Моя бабушка, только увидев замотанного в пеленку ребенка, сказала, что её внучка будет Настенькой. Я Морозова Анастасия Григорьевна*, но никак не «Амалия»! От столь настойчивых ласк мне пришлось закрыть глаза, ибо поцелуи прошлись по всему лицу, плавно переходили к вискам, а оттуда — на макушку. Но глаза я всё равно не открывала. Когда эти «телячьи нежности» прекратились, а руки гостя лежали на моих плечах, я решила рассмотреть предположительно моего «отца». Лучше бы я этого не делала. Вместо привычного человеческого лица я лицезрела куст, заросший такой зелёный куст, с глазами и ртом. Что ж, мама всегда говорила мне относится толерантнее к окружающим. Возможно, мужчина просто не любит бриться. Если он мой «отец», то надо бы его как-нибудь аккуратно расспросить, кто такая Амалия, где я нахожусь, что с этой Амалией произошло и тому подобное. Только как? Может же быть так, что Амалия настолько сильно заболела, что заработала амнезию? Надо попробовать этот вариант. — Я ничего не помню, — просто, коротко и ясно. — Совсем ничего? И меня, и Арманда, и королевство не помнишь? — какое у него озадаченное лицо стало. Блеск в глазах потух, а взгляд выражает полную жалость, недоумение, даже обиду. Похоже, своей коротенькой фразой я напрочь убила его, духовно, конечно же. Что-то совестливо стало. Ну, не могу я причинять кому-то боль. Я потом чувствую себя последней скотиной, бессердечной тварью. Не знаю почему, но мне кажется, что этот человек не желает мне зла. Надо исправлять ситуацию. — Нет, увы, ничего. Мне очень жаль, — как я и думала, детский голос. Блин, кажется, я сейчас расплачусь. Снова. — Ты не должна себя винить. Я знаю, память можно восстановить, и я даже знаю, кто нам в этом поможет, — мужчина начал улыбаться, в глазах появилась надежда и задорный блеск. Я рада, что смогла осчастливить его, вот только, память я не теряла, а, следовательно, восстанавливать нечего. И это проблема, из-за которой меня могут раскусить. Про последствия моей лжи я даже думать боюсь. Не уверена, что мой названный отец настолько добр, что простит дочурке далеко не маленькое вранье. — Я немного боюсь. Это будет больно? Может память сама вернётся? — специально делаю голос тихим и грустным, и вообще всячески стараюсь походить на запуганного оленёнка. — Не волнуйся, милая, сам процесс безболезненный. Ты просто погрузишься в сон на некоторое время. Пока лучшие энирипсы будут возвращать тебе память, ты будешь сладко спать, а, когда проснешься, почувствуешь легкую головную боль, — он говорил медленно, спокойно, буквально «разжевал» всю информацию так, что её осталось только «проглотить». Никогда не любила такой тон при разговоре, из-за него я чувствую себя какой-то неполноценной, неправильной, не такой, как все, причём не в лучшем смысле. Как бы грубо это не звучало, но я ощущаю себя дауном, не в обиду им сказано. — Точно не больно? — Точно. — А другого способа нет? — во мне ещё теплится надежда, что никакую память мне насильно возвращать не будут. — Ты не хочешь всё вспомнить? — ой, в его голосе прозвучали нотки строгости. Чую я, что в том же духе мне продолжать не стоит, а то, не дай Бог, выведу его из себя. — Я хочу, но очень боюсь, — я очень боюсь тебя, кустистый мужик. Конечно же, вслух я это никогда не скажу, себе дороже. — Я уже сказал: бояться здесь нечего. Отдыхай, я навещу тебя позже.       Мужчина развернулся и уже хотел сделать шаг, как я приступила к крайним мерам. Я не хотела этого делать, но, видимо, пришлось. Не хочу, чтобы он вот на такой грустной ноте уходил. А ещё, не хочу портить с ним отношения. Надеюсь, что я всё правильно делаю и это мне потом не аукнется. Не дав сделать ему и шагу, крепко цепляюсь рукой за его одежду. Мужчина оборачивается, причем взгляд так и говорит: «Что-то ещё?». Снова слёзы наворачиваются. Странно, раньше я никогда так часто не плакала, наверное, сказывается детская наивность. — Я боюсь, что больше не проснусь! — буквально выкрикиваю эти слова, зажмурившись от непрошенных слёз. Я действительно этого боюсь. И не важно, что прошлые их «ритуалы» прошли безболезненно, и даже вылечили меня. Где гарантия, что в следующий раз всё пройдёт также гладко? От этих мыслей в носу свербит, из глаз текут солёные ручьи, волосы неприятно прилипают к лицу: ну, просто картина маслом. Но, кажется, эта картина его смягчила. — Тебе не стоит этого бояться. Второй раз я такого не переживу. Лучшие энирипсы не могли тебя вылечить, ты угасала прямо на глазах, и в один день буквально умерла — мы перестали чувствовать твое вакфу. Но слава Садида, ты к нам вернулась, это было воистину чудо. Подобная трагедия больше никогда не повториться, я приложу все усилия, чтобы моя единственная любимая дочь больше никогда не была на грани жизни и смерти, слово короля садида, — он говорил серьезно, это бы и слепой, и глухой заметили. Его голос, интонация, взгляд прямо кричали: «Я защищу своё сокровище любой ценой!». Всегда мечтала о таком отце. Не скажу, что мой папа был плохим, он просто полюбил другую женщину и ушёл от нас. Тем не менее, маме он всегда помогал и принимал участие в моем воспитании. За это я ему благодарна.       Но, если бы всё было так безоблачно, как кажется, я была бы очень рада. Мой отец долго оказывал нам материальную помощь, но, когда я оканчивала школу, папа сильно заболел. Мама не стала его тревожить, сказала, что сама справится. И она первое время справлялась, но потом ей урезали зарплату. Мама нашла подработку — курьер. Доставляла письма, небольшие заказы. Она всегда хотела, чтобы я стала человеком с большой буквы, чтобы ни в чём не нуждалась, ни от кого не зависела. Одна из доставок стала последней. Автокатастрофа. Выживших не было. Я прекрасно понимаю моего названного отца.       Может, то, что я оказалась здесь, к лучшему? Может, здесь я принесу больше пользы, нежели в своем мире? И да, я наконец-то смирилась с тем, что моя душа переместилась в другой мир. Упав с лестницы, получив множество травм и разбив голову, спортсмен может не выжить, что уж говорить про такого обычного человека, как я. Ясно как день, что в своём мире я умерла. Но Боги дали мне второй шанс, и я им всенепременно воспользуюсь. — Эм, я же могу называть тебя папой? — как-то неловко я себя с ним рядом чувствую. — Конечно, я был бы только рад! — Хорошо, — улыбаюсь. — Папа, я хочу вернуть память.       Да, так и надо было делать с самого начала. И мне плевать, что со мной сделают, если узнают, что я вру. Будь, что будет, и никак иначе. Если дело примет серьёзный, даже опасный оборот, я во всём сознаюсь. Надеюсь, меня не посчитают сумасшедшей, хех. — Отлично, тогда завтра же мы начнем операцию по восстановлению памяти. Ты ведь сейчас хорошо себя чувствуешь? — Да, лучше не бывает, — в подтверждение своих слов широко улыбаюсь и показываю большой палец вверх. — Вот это моя дочка! — папа тоже рад, причем так сильно, что на радостях заключил меня в свои объятия. А я и не против, я только за.       Где-то с минуту мы так обнимались, а потом отец сказал, что у него важные дела и ему пора уходить. Честно, я не хотела с ним расставаться, мне столько всего ещё нужно узнать! И вообще, какие у него могут быть дела, когда его любимая дочка болеет? Собственно это я у него и спросила, не подумав. Вместо строгих нотаций последовал приятный мужской смех, немного басистый, но зато какой искренний. Видимо мой вопрос прозвучал комично, с детской легкой обидчивостью в голосе. Я приятно удивлена. Отсмеявшись, мужчина потрепал меня по голове, поцеловал в лоб и сказал, что королевство не ждёт. Растаяв от «телячьих нежностей», я не сразу уловила суть разговора. Осознание пришло, когда мой новоиспеченный отец уже вышел из комнаты.       Мой отец — король.       Очуметь. То-то я думаю, почему у меня хоромы так богато обставлены. Ну, королевство, готовься принять новую принцессу Амалию!