Vivamus atque amemus

— Нет, Игорь, нет, — бормочет Вика, выходит сбивчиво, ей богу, это как «Пожалуйста, хватит. Мне нужно дописать отчёт» — заправляет за ухо мешающую прядь. Задумчиво вертит в руках ручку — Игорь довольно-таки слышно усмехается, когда замечает почти-что-полностью побелевшие пальцы; Вика только вздыхает. И этот вздох получается усталым, немного насмешливым: она знает, что бороться бесполезно. Губы снова касаются оголённого плеча: ему нравятся её однотонные майки-алкоголички, которые если и скрывают что-то, то только для приличия. Идеально. Вика лишь крепче сжимает зубы. Больше из-за собственного упрямства и нежелания сдаваться так быстро. Это не в её стиле. В её стиле властное и чаще всего требовательное (капитан же всё-таки): «Соколовский» — в голосе, и мягкость, что большим серым котом ластится, тыкаясь мордой в ладонь, и лижет руку шершавым тёплым языком — во взгляде. Как извинение за вынужденную субординацию. Игорь с трудом подавляет улыбку, столь часто рвущуюся с губ. Это было бы с л и ш к о м в их уже давно натёртом многочисленными мозолями на языке «мы просто работаем вместе». А это было бы слишком. Слишком личным. Слишком непозволительным. Слишком. А им этого никак нельзя допустить. Точнее, так считает Вика и отчаянно просит Игоря не «палить контору» — так, разумеется, выражается уже сам Соколовский, отвечая на вопрос, согласен ли он на подобное. Тот кивает и смеётся так, будто у него и не было другого выбора; и смех ласкает слух, и смех этот забивается куда-то на подкорку мозга — искрящийся светом, и смех этот похож на яркую огненную радугу, от которой невозможно оторвать восхищённого взгляда. Не то чтобы Игорю действительно есть дело до того, знает об их отношениях кто-либо или нет, — ему, в общем-то, совершенно наплевать — он делает это ради Вики, потому что ей это важно, а значит (априори) важно и ему тоже. Но не только… У Дани глаза, постоянно горящие ревностью — плотно пробравшийся в клетки цианид лишает жизни (умения здраво мыслить), как отнимает возможность кровяных телец переносить кислород. Игорю как-то приходит в голову, что Дане просто не хватает на новую дозу амфетамина: с ним привычно, без него — паршиво до отметки «я убью каждую мразь, которую увижу или подохну сам». Игорь предпочитает второй вариант. Про амфетамин, конечно, глупости ещё те, но не больше, чем ревность Королёва. И Игорю весело, забавно. Это — в его стиле. В его стиле целовать в плечо долго и горячо, изводить и проверять на прочность — на сколько тебя хватит? — вопрос, ответ на который всегда различается. На этот раз её хватает почти что до самого конца отчёта, там буквально несколько слов дописать остаётся. И она сжимает зубы до противного скрипа и думает, что ручка вот-вот треснет под пальцами, расходясь расползающимися по пластмассе линиями. Игорь целует плечо и задерживает губы, чуть дольше обычного, просто прижимает их к плечу и держит — Вика непроизвольно дёргается, коротко и быстро, а потом замирает мраморной статуей. И воздух заканчивается, и сердце стучит с такой скоростью, как океан бьётся о скалы; и волны встречаются с ними, словно со старым другом, и обнимают прозрачными каплями, разлетающимися во все стороны — шум в ушах поднимается до отметки «максимум». Глупо отрицать очевидное. Твоя взяла, Соколовский. Игорь самодовольно усмехается прямо в кожу, и Вика чувствует, как изгиб губ расползается по телу, как Соколовский тут же — моментально — валит её на спину и сам падает следом, выше на пару сантиметров. Вика инстинктивно разжимает пальцы — ручка ударяется о матрас, невысоко подскакивает, отлетая куда-то в сторону. Недописанный отчёт покоится примерно там же. — Вик, — тянет гласную, укрывая её одеялом, и всё ещё не перестаёт улыбаться. — М? — непривычное и домашнее, тёплое. Игорь медлит, хмурится, отчего между бровями образуется пара складок, Вика терпеливо ждёт, не нарушая установившейся тишины. Даже не собираясь нарушать. — Отец приглашает нас на ужин, — намеренно выделенное «нас» впитывается в кожу как нечто само собой разумеющееся. Вика распахивает глаза и теперь (наконец-то) поворачивает голову, чтобы разглядеть выражение лица Соколовского. Серый кот испуганно жмет уши к голове, так близко, как только может — сворачивается комком внутри, и глаза у него большие-большие. «В них бы галактика — запросто», — думает Игорь, когда ожидание тянется длинным размотанным клубом между пальцами. Но сейчас — только страх, смятение, от которого нитки путаются в разы быстрее, чем когда с ними играют мягкой кошачьей лапой. Вика думает, что лапа эта — спокойствие, что стекает по плечам Игоря и (хочет она этого или нет — вообще плевать) опутывает теми же самыми шерстяными нитями и её, обвивается вокруг пальцев и бережно гладит лапой встрепенувшееся тревогой сердце. Игорь улыбается, легко, невесомо, и от этого всё же становится немного спокойнее. Вика знает, что он не настаивает, Вике не нужно играть в капитана, чтобы понять, насколько ему это важно. Но он не настаивает. Ни на чём. Вообще. Весь его вид — это полное принятие её выбора, и Вика не сомневается, что это сейчас главное — полное уважение к нему. Безоговорочное. Благодарность затапливает сердце солнечными лучами. Она может отказаться или принять, коснувшись губами его губ: молчаливые согласия куда более красноречивые и искренние; в таких случаях слова — бесполезное сотрясание воздуха. А Вика не знает, хочет ли идти. Не знает, потому что (с одной стороны) ей до невозможного страшно — надо же было уверенно ляпнуть своё крайне нелепое «он мой подчинённый». Вика не помнит точно, Вика пытается совладать с внезапно (и очень некстати) вспотевшими от волнения ладонями, успокоиться. Чувство стыда взрывается внутри розовыми брызгами — под стать щекам. А с другой, думает, что Владимир Яковлевич, наверное, будет рад видеть их вместе: его «Он вас любит» всплывает в голове как нечто успокаивающее. Это она воспринимает, мол: «Я не против ваших отношений» и «Если любите, то будьте вместе». В конечном итоге Вика всё же решает, что она, пожалуй, совершенно не против. «Хорошо» виснет в воздухе — за один поцелуй до поверхности. Вика целует мягко, куда-то в уголок губ — иначе не получается, иначе не очень-то удобно. «Иначе» исчезает, стоит Игорю повернуть голову и, не упустив шанса ещё раз усмехнуться, мол, я так и знал, поцеловать в ответ. Благодарность — валюта, которой они обмениваются настолько часто, что считать её всё равно, что ловить воздух руками. Благодарность, ставшую неотъемлемой частью их жизни, считать бесполезно; она — бесценность, помноженная на число Грэма в тротиловом эквиваленте. Считать — мозг взлетит на воздух, не оставив даже космической пыли. Вика только считает, сколько раз Игорь зажмуривается и устало трёт глаза, мысленно ругаясь, кажется, на около французском диалекте, — красные сосуды расходятся трещинами на белках глаз. Вика просит не делать так больше, и просьба выходит до смешного нелепой; у неё гора несданных отчётов, и в помощи она нуждается, как диабетик в уколах инсулина. Вика полна противоречий. Игорь улыбается, и ручка в очередной раз щёлкает под пальцами — многочисленные просьбы так и остаются неуслышанными. Он просто заботится, и это ложится джокером поверх всего. Её здоровье ему куда важнее своего. Ей — наоборот. На следующее утро Игорь дописывает отчёт, пожалуй, раньше обычного: минутная стрелка часов ленивцем доползает до нуля, большая тут же встаёт солдатом на пятёрке. Вика спит, и это заставляет рот расплыться улыбкой. До подъёма остаётся ровно час. Должно быть, он успеет поспать ещё немного.