Vivamus atque amemus

Здание встречает тотальным отсутствием воздуха и, как следствие, абсолютной невозможностью дышать полной грудью; в лёгких стоило бы сделать несколько вентилируемых отверстий. — Отец у себя? — Игорь спрашивает непринуждённо, перехватывает кокетливую улыбку секретарши и улыбается в ответ по привычке. Просто так. Повышение концентрации углекислого газа совсем незначительно; но дышится всё равно еле-еле, и голова идёт кругом— ещё чуть-чуть и кажется, что потеряет сознание, кислородное голодание неизбежно. — Да, но там совещание. Туда сейчас нельзя, — из кокетливой улыбка переходит в слегка виноватую. Грудь разрывается зажигательно-дымовой бомбой. — Ничего, подождём, — выходит как-то уж слишком обречённо и непонятно кому адресовано, себе или ей — Игорь не задумывается. Лёгкие сжимаются, а кажется, что просто засыхают, подобно старым веткам на деревьях. Дышать становится всё труднее, Игорь считает минуты до окончания то ли совещания, то ли до обморока. Одна. Две. Три. Четыре. Пять. Дверь распахивается и оттуда выходит толпа мужчин в тёмных деловых костюмах, здороваются. Игорь ждёт, пока они выйдут, ждёт, пока скроются из виду. Не делает ни шага, не отвечает, не усмехается в своей привычной манере. Ничего. Пытается дышать и (опять же) пытается собраться с мыслями. Всё с треском проваливается. Тянуть больше нельзя. Делает самых глубокий вдох, на который сейчас способны парализованные лёгкие, и резко дёргает массивную ручку на себя, отпускает руку — дверь с оглушительным шумом отлетает в сторону, едва не врезаясь в стену. Мысль о том, что сейчас стоило бы зайти поскромнее, доходит как-то с опозданием. С явным опозданием. Досада щёлкает языком, и звук отдаётся в голове щёлканьем крыльев жуков; молится на латыни. Непозволительно громко. — Прости, — неподдельное сожаление сквозит в голосе так же сильно, как столь нужные дырки в лёгких. — Дверь плохо открывается, — как оправдание, как попытка не заострять внимание, как попытка ещё хрен-знает-чего. Владимир Яковлевич листает бумаги, пристально вглядывается в них, глаза скользят по бумаге, читая одну и ту же строчку несколько раз, и кажется, совсем не замечает сына. Игорь медленно выдыхает дополнительное напряжение из лёгких. — Мы же всё разрешили вроде. Опять что-то нарыл? — невесёлая усмешка, мол, ты же только за этим сюда приходишь, опускается на губы. Соколовский-старший поднимает голову. Игорь делает шаг вперёд, дверь захлопывается с обратной стороны (спасибо заботливой секретарше). Тошнота подступает к горлу, взлетает вверх так быстро, словно туристы на американских горках (та ещё забава; так, для слабонервных людей, не привыкших к адреналину, слишком скучно и совсем-совсем не страшно, просто весело), что Игорь с трудом удерживает желание блевануть желудочным соком — решение не есть утром, видимо, было бесполезным. Сейчас — страшно. Мотает головой и молчит, с нездоровым фанатизмом всматриваясь в ближайший угол стола, на нём три отметины, прочерченные ручкой, глубокие. — Зачем тогда? — в голосе полно заинтересованности, но Игорь не слышит, не обращает внимания, не хочет обращать. Лимит молчания истекает секундами циферблата на противоположной стене. Владимир Яковлевич натыкается на взгляд сына, и слова ложатся бетонными блоками поперёк горла, потому что серьёзность делает глаза чёрными — спалёнными в пепел углями — потому что это не очередные эмоциональная вспышка и обещания, данные под её воздействием. Потому что это — осознанное и твёрдое — тёмный графен толщиной всего в один атом нерушимой прочности, и его хрен сломаешь или уничтожишь, даже если очень понадобится. И он — в его глазах. Чтобы не решил сын, отец бессилен. Тишина капает свинцовыми каплями с труб — медленно, размеренно, методично, отчётливо видная и осязаемая. Живее всех живых. Несколько шагов вперёд, рука, запущенная в карман, и тут же стоящая на столе коробочка. На выдохе. Трубы взрываются, и свинец хлещет в разные стороны, заливая пол, стены, потолок, оказываясь везде. Усмешка срывается с губ, и она какая-то незлая: для отца удивительного ровным счётом — ничего, и удивляет (кто бы мог подумать) именно это. Он не такого ждал. Определённо нет. Совсем не такого. Владимир Яковлевич поднимается с места, рывком, подходит к столу с другой стороны от сына, опирается на стоящее кресло. У него поступки наконец-то взрослые; у него — тёмно-синяя коробочка с кольцом, стоящая на столе, а не «я женюсь» — вызовом с усмешкой на губах, по которым так и хотелось въехать с размаху, кулаком, чтобы осколками посыпалась улыбка, со звоном, громко-громко, на тысячу мелких, незримых раскололась и рассыпалась по полу тоже громко. Дождём из стёклышек. Он просит разрешения. А не сообщает, констатируя факт. Инфантильный мажорчик, тот, которому только развлечения и деньги и больше совсем ничего не нужно, исчез бесповоротно. И от этого как-то не по себе становится, непривычно. Будто другой человек. — На ком на этот раз? — усмехается, словно не может поверить, а если и верит — не до конца. Трудно. Молчание и глаза, вскапывающие душу небывалой серьёзностью.

«Мне не нужно, чтобы ты выбирал себе невесту из списка Форбс».

Ну конечно, Господи, кто бы сомневался. — Удачи, — улыбается, теперь искреннее и открыто; Игорь смотрит в глаза и взгляд — будь он неладен — выворачивает наружу все его мысли, чувства и неприкрытое недоумение, не понимает. Игорь ждал. Ждал ударов, выговоров, криков — всего вместе взятого, в конце концов, но не принятия, которое в голове самбу диких индийских племён танцует, интенсивно, зрелищно, ярко. И яркость эта бьёт по глазам вспышками — в ожидании подвоха. Просто не верится. Картинка должна исчезнуть и (или) сломаться — быстро, мгновенно, чтобы от былой зрелищности — ни следа; слишком реалистичная. Иначе просто не может быть. Их взгляды пересекаются и — на латыни произносятся теперь уже клятвы, всё так же громко — глаза отца тоже улыбаются, дугой изогнут не только рот. Может. — Почему? — в пол голоса, так непривычно для самого себя: без повышенных тонов, действительно желая получить ответ, а не найти подтверждение собственным догадкам, не в этот раз. Усмешка. Ещё одна. Владимир Яковлевич отталкивается от кресла, обходит стол, не спеша, будто специально медлит; Игорь не сводит глаз, и уши напряжённо реагируют на каждый шаг, Игорь считает количество шагов неосознанно. Сердце пропускает девять ударов разом — один удар на один шаг. — В тот раз ты хотел скинуть ответственность, а в этот, — лёгкие вновь становятся непозволительно крошечными, — принять её на себя, за себя и Вику, — хлопает по плечу, и улыбка всё ещё не сходит с лица. — Ты стал серьёзнее. И про себя, а кажется, что вслух (потому что Игорь уверен, что тоже это слышит): «благодаря ей». «Спасибо» читается во взгляде, но Игорь не озвучивает — не за чем. Напряжение окончательно лопается доброй сотней мыльных пузырей, и дышится легче.