Vivamus atque amemus

Игорю кажется, что он в раю, чего не скажешь по его внешнему виду, судя по которому он ночевал (жил) на помойке последние лет десять или того больше, или смотря на лицо, заросшее относительно длинной бородой и не /относительно/недавними морщинами (а может, так просто падает свет). Игорю нет ещё и тридцати, а он уже смахивает на сорокалетнего; и это не то, чтобы радует/огорчает — просто это последнее, о чём вообще хочется думать. Усталость во взгляде залегла где-то настолько далеко, что не вытащить и не выгрести — родная и привычная, засохшая и сгнившая от времени ромашками, её любимыми, — в глазах отражается. Прилизанные со всех сторон богатенькие мальчики в костюмах за две тысячи долларов с ослепительной улыбкой на губах, от которой мысленно (по ощущениям) можно залететь с первого же раза, и с парой остроумных (и не очень) шуток. Обязательно со счётом в Швейцарском банке, чтобы деньги сыпались, как дождь в Питере, — много, часто и желательно, когда захочется. По лично составленному расписанию. Такие мальчики нужны всем глупеньким девочкам, готовым отдаться за обещание прокатить на крутой тачке под рассказы о счастливом (богатом) будущем, со стекленеющим взглядом, хотя вопреки этому внутри бушует море из неправдоподобно красивых коктейлей и протекающих под это дело моральных принципов. Если они вообще когда-либо были. Такие пустые мальчики нужны всем (без доли сомнения, как возможность паршивой и никому не нужной апелляции) таким же пустым девочкам. А кому нужны взрослые мужчины, отсидевшие в СИЗО около шести месяцев и совершенно (абсолютно и категорически) не имеющие представления о своей дальнейшей жизни? Только тем, кто их по-настоящему любит, тем, кому можно лечь на колени и, закрыв глаза, будто любимого в детстве мороженного целую тонну привезли, — наслаждаться. Таким, как Виктория Родионова. Игорь чувствует, как пальцы пробираются в волосы, массажируют голову, и от этих совсем незатейливых действий хочется падать водой с оттаивающих листьев, представляя, что каждая капля — десяток кубометров напряжения, проходящий через волосы и размерено стекающий вниз. Раз, два. Капель в начале декабря. Тело противно ноет, мол, на диване неудобно: ноги затекли, да и спина болит, потому что диван старый (времён СССР) и продавленный. Как продавлено его желание вставать, как продавлены (до основательных трещин в корпусе) почти все ориентиры с определённостями. Только вот Игорю всё равно; он этого даже не замечает — главный ориентир при нём, а всё остальное дело поправимое, и думать об этом не хочется. Дайте просто раствориться в счастье. — Ты поэтому не приходила? — спрашивает он, открывая глаза и сталкиваясь взглядом с Викой. У неё взгляд тёплый, и вся она какая-то пряная, лавандово-мятная, пахнущая уютом и спокойствием. И пальцы у неё до неприличия нежные, словно у маленького ребёнка. — Да, — Вика тушуется, и оттого пальцы замирают, невольно дёрнувшись, — прикосновения рассыпаются горсткой разноцветных леденцов.— Прости, — шёпотом, как надежной вымолить прощение. Неловкость возникает как-то сама собой, царапая спину под свитером; полос много, и все они красные, набухшие от силы впивания ногтей в кожу. Стыдно. Прядь выбивается из-под уха, и Игорь думает, какие же на ощупь её волосы, наверное, такие же, как и она сама, — мягкие, словно крылья маленькой невесомой бабочки. На мгновение пальцы сводит от желания прикоснуться. — Мне не за что, — так уверенно, тихо и легко, что Вика не понимает: она ведь не пришла к нему ни разу за эти три месяца, потому что боязно до трясучки, до мандража на грани эпилептических припадков, а Вика — не эпилептик вовсе. Потому что страшно так, что подохнуть хочется. Игорь ждал. А Вика… — Просто у тебя и так много проблем, а тут ещё и мы… — сбивчиво, тихо и — не договаривая до конца. Ведь Вике, той, которая Капитан Родионова, той, которой тушеваться вообще не свойственно (почти) — это всё глупым, несуразным и абсурдным кажется, а потому и не продолжает. Смысла не видит. Вина разливается в воздухе, как неосторожно задетая и пролитая на белоснежный ковёр бутылка красного полусладкого, — такие пятна никогда не выводятся до конца. И аромат слышится слишком явно, чтобы отрицать его наличие, пульсирует в висках и собирается катышками на старом свитере — подарок мамы на двадцатилетие. — Знаешь, Вик, если это проблема, то самая приятная и любимая из всех, — Игорь кривит губы; «янезлюсь» — в этой улыбке читается; Вика греется, нежится, как на солнышке ласковом. И улыбается в ответ. А ещё мечтает, чтобы у ребёнка, их ребёнка, точно такая же улыбка была, как у папы. Вика верит — ему, потому что ему — всегда и многим больше, чем самой себе; Вика просто не может не верить. Игорь думает, этого стоило отсидеть в СИЗО, ради этого стоило сделать бесконечное множество дряни, по которой Игорь — явный специалист, лидирующий по всем фронтам. Не выдерживает и, наверное, для её большей уверенности, а на самом деле из-за банального переизбытка чувств, голову поворачивает и целует прямо в живот. Контрольный — в голову. Игорь прижимается губами, будто от этого жизнь его зависит, и глаза зажмуривает; живот большой-большой, разгорячённый, внутри — маленькое солнышко, которое спрятано огромным, серым и растянутым свитером крупной вязки. Свитером его мамы. У Вики не остаётся слов. Внутри что-то бьёт по ребрам, а потом — сильно-сильно по середине живота; Вика ахает. Капель превращается в ливень, перекрывающий любые мысли, — ничего не слышно. Она хочет что-то сказать, но струи затекают в уши снова; сидит, обхватив руками его голову, и хочет молиться, но молитвы утекают вместе с водой. Слишком громко, хочется закричать, чтобы голос сел, — ведь всё реальность, да? Вика не знает, Вика просто надеется, что да, потому что думать сейчас — особенно — не хочется, да и не получается толком. Движение повторяется три раза; Игорь распахивает глаза шире — эй, порвёшь, аккуратнее — и прижимается губами ещё плотнее. Хочется зацеловать изнутри; теплота взрывается солнцем — всё превращается в пепелище нежности и счастья, которых не доставало так же сильно, как понижения температуры в воздухе (хоть на пару дней, пожалуйста) — пустая замёрзшая стекляшка с надписью «за бесценок». Теперь всё иначе. — Это так… странно, — слегка отодвинув губы и ещё не до конца отдышавшись, так тихо, что кажется, будто и вовсе про себя. Восхищение звенит миллионом церковных колокольчиков одновременно. — Мальчик, девочка? Вика, наконец, приходит в себя; действительно возвращается медленно — всплывает из мутного облака, залитого дымовой гарью; голова идёт кругом, и чёткое изображение всё ещё срывается с пальцев прозрачными ледяными сосульками. — Я не знаю, — с ласковой улыбкой, продолжая гладит голову подушечками пальцев. — Ведь уже можно узнать, да? — не сводя глаз с живота, сползает на пол — ковёр ровесник свитера Вики; протёртые старые пятна и небольшая толщина. Аккуратно приподнимает свитер, кладёт руки на живот, внутри — тишина. Вика молча наблюдает — любуется, как полнолунию на чисто синем небе, чей свет опускает на скулы и невесомо целует ресницы — хочется наблюдать бесконечно. — Да, — глаза в глаза, и там нежность, шепчущая липко-сладкое и невозможно приятное «люблю». — По правде говоря, я ждала тебя, — смущаясь, потому что смело; смело ждать того, кто мог выйти через одиннадцать лет или вообще никогда. И безрассудно. Это глупо, и Вика это знает; просто верила в лучшее. Игорь приподнимает брови — нет желания скрывать удивления. Вика всё ещё улыбается. — Я с тобой пойду, — говорит так, что спорить не хочется, да и не за чем — Вика ведь только «за»; уверенность в его голосе рисует невидимые узоры, похожие (по чистой случайности) на знаки бесконечности. Вике это нравится. Вике нравится всё, что происходит сейчас. И что будет происходить дальше. Игорь это знает. И ему — тоже. — Ты такая… большая, — говорит Игорь, имея в виду, что живот у неё большой и она сама теперь тоже значительно больше стала. Вика не отвечает; запах ромашки, лаванды и мяты возвращается после небольшого отсутствия, ощущаясь ещё сильнее — будто в поле упал спиной прямо на тёмно-фиолетовое поле, где каждый цветок— точно бусинка. Как ветром колышутся, укладываясь под телом, в нос настойчиво просятся, и отказать им просто-напросто невежливо. Кажется, Игорь знает, что принесёт на выписку из роддома.