Танец с кукловодом

      Немая боль в голове раздражённым пульсом пробиралась до кончиков пальцев, от чего я периодически сжимаю ладони и безрезультатно стараюсь сфокусировать внимание на каких-то других областях свинцового тела, игнорируя столь болезненую участь. Тусклый свет стремительно проникает сквозь прикрытые веки, и я нервно дёргаюсь на металлической кровати, что робко обнимала мою спину стальным холодом несколько секунд назад, давая понять, что я всё ещё жива.       Сквозь липкий туман забытия неспешной капелью пробивается осознание — медленное, болезненное и ужасающее, будто что-то неизвестное бережно развязывает логический узел, стянутый слишком туго. Комната — ещё не форма со стенами, ещё не ясный смысл, а лишь расплывчитая акварель безликих оттенков и провальных теней, и всё, что я могу разобрать — это зыбкий силуэт собственных рук, лежащих на безразличии чужих простыней, идеально белых и чистых, словно поверсхность фарфоровой куклы.       Я зябко поморщилась, пытаясь окончательно прийти в себя.       Ожидание медленно тянулось тревожной гаммой чувств и острыми ощущениями, напрочь пропитанными страхом перед немой опастностью. Во тьме время идёт иначе, иногда протекая мрачными сутками, а иногда тягучей массой уползая ленивыми минутами, поэтому сложно сказать, в какой момент со мной произошло самое худшее. Каждый миг здесь был подвешен в неопределённости подобно нежным нитям на грани разрыва, и это ощущение не отпускало меня, подталкивая ко мне свои холодные пальцы.       «Где я?»       В воздухе разлита стерильность, от которой меня тошнит уже третью минуту, а пространство кажется вязким, как застывший мёд. Свирепый белый свет встроенной лампы противно бил по глазам, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть к нежеланным ощущениям и, наконец, собрать сознание в единое целое. Я повернула затёкшую шею и с ощутимым трудом приподнялась на локти, медленно спуская ноги на холодный пол.        Я была настолько сосредоточена на внутренней атмосфере самой себя, что не сразу заметила странные предметы, неподвижно стоящие по левую сторону от меня.       Манекены.       Безмолвные, безжизненные фигуры, покорно расставленные вдоль белых стен, с безупречными лицами и пустыми глазницами. В свете они кажутся фарфоровыми, но едва заметные швы вдоль их запястей, локтей и коленей говорят об ином.       Это не просто куклы. Это то, чем они когда-то были.       Дыхание вмиг сбивается.       — Что за…?       Мои пальцы дрожат, незамедлительно касаясь собственного запястья, с явным рвением проверяя наличие человеческой кожи. Лёгкая, почти невесомая гладкость, чужая моему телу, но ставшая им. Паника поднимается, разливаясь по венам с неимоверной скоростью, но мир вокруг остаётся неподвижным, бесчусственным, словно сама реальность сделана из фарфора. Я словно не пренадлужу сама себе.       — Не накручивайте себя, вы всё ещё человек. Пока что, — внезапный юный голос растворил мертвую тишину и застывший воздух, и я рефлекторно дёрнулась в сторону живого присутствия. — Хотя, вы не первая, кто так реагирует, когда видит эти эксперементы…       «Эксперементы?»       Тревожный вопрос опадает блёклым шепотом в глубине раненого сознания, не смея разрушать до чёртиков стирильную тишину, и Кабуто не удосужился обратить на меня хотя бы долю внимания, монотомно записывая что-то в красный блокнот, периодически постукивая ручкой о края твёрдой обложки с самым деловитым видом.       Столь обыденное действие длится целую вечность, и на миг мне показалось, что я уже начинаю терять человеческое лицо, медленно превращаясь в бесчувственную деталь, которую нагло ломают уже на протяжении нескольких месяцев.       Я не могу.       Это уже слишком.       Кабуто, словно услышав мой немой плачь в глубине души, тут же захлопнул блокнот и спрятал его в недра белого халата, обратив величественное внимание на меня.       — Не волнуйтесь, — мягко заверил он, словно его слова действительно казались правдой. — Пока что у вас всё хорошо.       Нервный смешок тихой мольбой слетел с моих уст, и я судорожно закатила глаза, стараясь изо всех сил сдержаться от порыва взрывной истерики, потому что у меня, мать его, пока что всё хорошо! Конечно же, я не по своей воле нахожусь в непонятной дыре с возможными трупами в виде человеческих манекенов, странным парнем и тронутым на всю голову «боссом», по приказу которого мне благополучно нанесли глухой удар по голове и любезно, с особым видом настойчивости, приволокли сюда.       У меня пока что всё хорошо!       — То есть, плохо ещё не было? — приторно шутливым тоном поинтересовалась я, словно вся ситуация была искусственным розыгрышем, не имеющим никакого отношения к жестокой реальности.       Кабуто лишь хмыкнул, чуть склонив голову набок, будто рассматривая бездушное насекомое под точным увеличительным стеклом.       — Всё относительно, — спустя короткую паузу произнёс он, а затем, словно утратив ко мне всякий интерес, поспешно скрылся за дверью, оставляя меня в этой безликой белизне.       В ушах звенящим криком лавировала тишина, давящая, тяжелая, лишённая всякого звука, кроме тоскливого стука собственного сердца.       «Что будет дальше? »       Страх ледянящими пальцами прошелся по спине, и я сдержанно выдохнула, чувствуя, как руки покрылись липким потом.       «Нельзя ждать. Беги!»       Мысли хаотичными тенями метались в голове, размываясь и требовательно пульсируя в такт бешеному биению крови. Я сжала побледневшие пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в слабые ладони, и безликим шёлком скользнула с кровати, едва касаясь босыми ногами ледяной поверхности пола.       Каждое движение — словно по острому лезвию, словно под строгую диктовку опасности.       Я с крайней степенью осторожности подкралась к двери, затаив дыхание, стараясь стать незримой и раствориться в углах этой мёртвой тишины.       «Нужно рискнуть, иначе не выйдет!» — прошептал уставший разум, и я решительно положила руку на чёрную ручку двери.       Длинный коридор распахнулся передо мной размытым вихрем, тонущим в грохоте моего собственного сердца. Он встретил меня немым равнодушием и бесконечной пустотой странных лабиринтов — ослепительно белых, безликих, растянутых в злом пространстве, будто живьём вырваных из чужого кошмара.       Я сделала шаг. Осторожно, почти не слышно.       Здесь отчётливо пахнет неминуемой смертью, тянет немыми мольбами, глухо веет сухими просьбами о помощи, навсегда застывшими в этих коробочных стенах, чьё пространство каждую секунду жадно съёдала тишина. Моя интуиция не может не шептать об этом, яростно диктуя шершавым бормотанием моему разуму возможные варианты будущего, стоит мне прикоснуться к очередной двери и, подобно истинному шпиону, прислушиваться ко всему.       Всё эти комнаты были заперты, лишая меня возможности узнать хотя бы ещё что-то об этой могиле.       «Кажется, это будет длиться бесконечно…» — досадно заиграли мысли, и я слабо улыбнулась самой себе, отходя от очередной неприступной двери.        Время беспощадными минутами уплывало мимо меня, и я не знаю, как долго мне пришлось безрезультатно блуждать по злым закоулкам этой клетки, однако наперекор отчаянию, последняя дверь в конце коридора всё-таки поддалась, открываясь медленно и совершенно бесшумно, словно выдерживая некую интригу того, что так бережно прячит в недрах холодной комнаты.       Я скоротечно проскальзываю внутрь и незамедлительно прикрываю дверь за собой, тут же прижимаясь к стене, словно стараясь стать её целой частью и осторожно поднимаю взгляд, замирая на месте от увиденного.       Она была здесь.       Связанная, сломленная, погружённая в зыбкую тьму, что оседала на ней тяжёлым саваном. Я застыла на пороге, чувствуя, как зыбкий холод с новой силой пробирается под тонкую кожу, стремительно проникая в самые кости, просачиваясь в сердце ледяными иглами ужаса.       Моему взору предстала молодая девушка, скованная тугими цепями, совершенно неподвижная, с прозрачной кожей и кровавыми разводами на лице. Она лежала в углу на миталлической койке, словно выброшенная судьбой сломанная марионетка, нити которой уже давно были разорваны. Её руки, сведённые на животе, были белее воска, а тонкие запястья покраснели от тугих пут, впившихся в кожу глубокими кольцами. Бледные губы потрескались, а веки подёрнуты лихорадочной тенью. Темноволосая голова безвольно склонилась набок, пряди спутанных волос касались плеч, безвольно закрывая лицо, но я знала — она дышит.       Она слабо подрагивала в такт моему сердцу.       Я шагнула ближе, и воздух на мгновение вздрогнул, затрещав, как тонкий сомнительный лёд, что вот-вот разлетится острым стеклом под тяжестью поступи.       — Ты… — мой голос предательски сорвался, став едва слышным, слабым, почти невесомым.       Она не пошевелилась.       И вдруг— медленный, болезненный вздох: тусклый, угасающий, наполненный чем-то… таким глубоким, что мне захотелось зажать уши, лишь бы не слышать.       Я видела её теперь — её лицо, её глаза.       Глаза, что когда-то, возможно, смеялись, что могли светиться жизнью, мечтами, надеждами, теперь были пустыми, разбитыми осколками чистого зеркала, что давно прекратило отражать что-либо живое.       В них было ничего.       И это «ничего» било сильнее крика.       Она была как сломанная скрипка, из которой пытались выжать мелодию, но вместо музыки рождался лишь глухой, болезненный хрип.       — Ты… как… тебя… — я не могла собрать мысли, губы дрожали, язык заплетался, и слова распадались на бесполезные пустые обрывки.       Она медленно моргнула, без желания вообще реагировать.       Я знала этот взгляд.       Я знала, как это — быть ею.       Быть растоптанной, загнанной в темноту, откуда нет выхода. Быть настолько пропитанной чужой волей, что от тебя самой остаётся лишь оболочка, лишь пустая, выжженная пустота, где нет места даже страху. А ты просто продолжаешь жить, томясь несуществующей иллюзией того, что ты всё ещё держишь контроль.       — Они не выпустят нас, — её голос был еле слышен, шелестящий, будто ветер, среди высохших руин. Она говорила сквозь меня, сама с собой.       Я ощутила, как сердце сжалось.       Я знала, что, если прямо сейчас закрою глаза, то увижу себя на её месте.       Связанную.       Обречённую.       И тогда не останется никого, кто попытался бы заговорить со мной, вытащить, хоть каплю жизни впустить обратно в меня.       Но что, если уже поздно?       Что, если мы обе уже погибли, просто не успели это осознать?       — Кто здесь? — хриплый женский голос неожиданым эхом раздался по всему периметру комнаты, вынуждая меня отшатнуться и подпрыгнуть от внезапной волны страха. — Пожалуйста, помогите мне, я не…       — Тише, прошу, — тут же прерываю я, чётко предчувствуя нарастающие мольбы, что вполне себе могут быть благополучно услышенными и, придя в себя, стремительно подошла к скованной кровати.       — Эй… — тихо начала я, не узнавая собственного голоса от дикого страха.       Девушка слабо кивнула, а затем проследила пустым взглядом за прозрачной трубкой с какой-то жидкостью, что неизбежно была подключена к ней в качестве капельницы.       — Сейчас, — я поспешно обошла койку и только собралась вытягивать иголку, как услышала чёткие шаги за дверью и молниеносно отпрыгнула от девушки, стремительно юркнув за масивную тумбу у стены, прижимаясь к холодному металлу, вся сжавшись и стараясь слиться с тенью призрачным небытиём.       Дверь была абсолютно бесшумной, и я не сразу поняла, зашёл ли кто-то вообще сюда.       — Надо же, кто тут у нас, — голос ядовитым шёлком окутал мой слух, и я непроизвольно сжала кулаки, очень осторожно выглядывая одним глазом.       Высокий, змееподобный, с ленивой, текучей грацией существа, возвышался над несчастной жертвой, стоя ко мне спиной. От одного воспоминания об Орочимару хотелось содрать кожу с собственных рук.       — Не надо… — вновь прохрипела незнакомка.       — Тихо, — мягким тоном произнёс он, касаясь голой рукой её тёмных волос. — Я должен тебе рассказать кое что, — выдержав короткую паузу, плавным голосом начал он. — Давай поговорим о том, как создаётся вечная красота? — послышался странный звук, а позже последний выдох незнакомки.       Я судорожно сглотнула, чувствуя, как кожа покрылась холодной испариной.       — Сначала мне нужно очистить сосуды от крови, а для этого я должен взять комбинированный раствор, — меж тем, Орочимару медленно, словно нарочно оттягивая момент, подошёл к одной из тумбочек и незамедлительно извлёк из её недр какой-то большой бутылёк. — Основной консервант — формалин. Он предотвращает разложение, фиксирует ткани, убивает бактерии… — он произносил это с приторным интересом, словно художник, рассказывающий о прелестях собственной картины. — Метанол усиливает антисептическое воздействие, стабилизирует белки, помогает с замедлением разложения. Не стоит забывать о глицерине, так как он предотвращает излишнюю сухость тканей, делает кожу эластичной… Вводить раствор лучше всего через тедренную артерию, а отводить кровь через яремную вену. Это будет продолжаться до тех пор, пока вытекающая кровь не станет розовой… Тебе придётся подождать сейчас несколько минут.       Сердце пропустило удар, стоило моему слуху уловить внезапное сплошное журчание, и я тут же замираю, глядя на весь ужас, который он творит с этой девушкой.       — Иногда можно добавить краситель для того, чтобы сохранить естественный цвет, но пока что нам этого не надо…       Злой металлический запах стремительно охватил помещение, и я невольно сглатываю тяжёлую слюну, стараясь изо всех сил воздержаться от рвотного рефлекса, что так сильно рвётся наружу. Внутри что-то переворачивается, ломается с гулким треском, и я на несколько секунд задерживаю дыхание, неверяще осознавая, что девушка больше не подаёт никаких признаков жизни.       Орочимару сделал шаг. Неспешно, с ленивым изяществом хищника, верно загоняющего свою жертву.       — Это не сложно, если соблюдать технику и все входящие в неё правила, но может быть энергозатратно, если нет опыта, — его голос был мягок, а пальцы неспешно пробежались по волосам девушки нежным змеиным касанием.       Я почувствовала, как тело внезапно окаменело, ноги предательски вросли в холодный пол, а в голове звучал один и тот же вопрос:       «Почему этот кретин разговаривает с мёртвой?»       — Гораздо труднее, когда ты создаёшь истинный шедевр, и не имеешь права ни на один промах, — Орочимару досадно поджал губы, после чего запустил руку в небольшой карман белого халата. — В прочем, искусство стоит дорого. Или нет? Как думаешь, Минори?       Паника истерично взметнулась в груди ледяным ожогом, впиваясь в рёбра и растекаясь по венам дрожащим, ядовитым потоком.       Он знал с самого начала.       Он всё это время говорил со мной.       Орочимару сделал несколько шагов: размеренно, небрежно, словно всё происходящее не имело для него значения. Его движения были мягкими, текучими, почти неуловимыми — как у змеи, скользящей по раскалённому песку.       Моё дыхание срывалось — поверхностное, рваное, полное сдавленного страха, который стягивал грудь, не давая лёгким расправиться. Я знала, что должна двигаться, но ноги словно приросли к полу, налились свинцом, впаялись в гравитацию ужаса, превращая каждую попытку сделать шаг в невозможную задачу.       — Ты дрожишь, — голос его был мягким, обволакивающим, чуть насмешливым, с той особенной, извращённой нежностью, от которой кровь стынет в жилах.       Я вцепилась пальцами в край больничной тумбы, чувствуя, как губы пересохли, а дыхание тяжёлой глыбой застыло в горле.       «Чёрт. Чёрт. Чёрт.»       — Как же забавно, — его голос был обманчиво ласковым, шелковистым, тягучим, будто капля яда, стекающая с острия иглы. — Неужели ты и впрямь полагала, что сможешь спрятаться? — Орочимару провёл пальцами по столу, лениво, играючи, будто наслаждаясь каждой секундой, оттягивая момент. — Дети такие наивные… — он усмехнулся, и звук напоминал перезвон часов, застрявший где-то между мгновениями. Этот миг словно длился вечность.       Я судорожно втянула воздух, вцепилась в первое, что попалось под руку. Судорожный вдох — обожжённые лёгкие протестующе свелись судорогой. Рука нащупала холодный металл — тяжёлую стойку капельницы.       И я метнулась вперёд.       Взмах.       Звон.       Я вложила в этот удар всю дрожь своих пальцев, всю боль сжатого в ком сердца, всю ярость отчаяния.       Но он даже не пошатнулся, даже не дрогнул.       Губы Орочимару тронула ухмылка — медленная, тягучая, чужая.       Он играл.       Я шокирующе отшатнулась от мужчины, не веря в то, что человеческое тело никак не отреагировало на такой удар, а он всего лишь сделал ещё шаг, вытянув руку в ленивом жесте.       — Ты меня удивляешь, — шёпот скользнул по воздуху тонким змеиным шипением, а затем лёгкий, почти восхищённый выдох. — Так отчаянно хочешь жить…       Моё дыхание срывалось — поверхностное, рваное, полное сдавленного страха, который стягивал грудь, не давая лёгким расправиться. Я знала, что должна двигаться, бежать, но ноги словно приросли к полу, налились свинцом, впаялись в гравитацию ужаса, превращая каждую пустую попытку сделать шаг в невозможную задачу.       — Ты дрожишь, — голос его был мягким, обволакивающим, чуть насмешливым, с той особенной, извращённой нежностью, от которой кровь стынет в жилах.       Я чувствовала, как спина напрягается, как судорожно сжимаются пальцы, вцепляясь в край одежды, как горло сжимает невидимый ошейник тревоги, стоило мне найти усилия и поднять несмелый взгляд.       Его золотистые глаза вспыхнули в ярком свете, отражая приторность горящих ламп. В них плескалась вечность — холодная, пугающая, бездонная, лишённая эмоций, но полная какого-то странного, гнетущего любопытства, словно он изучал не человека, а загнанное животное, медленно приближаясь, наслаждаясь моментом.       — Зачем вы это делаете? — я мгновенно разрезала сомнительную паузу, предчувствуя собственную безысходность. — Зачем вы притащили меня сюда?       — О, с этого надо было начинать, — Орочимару склонил голову набок, и тёмные пряди упали на плечи, полуулыбка скользнула по бледным губам. — Не бойся. Я не трону тебя, пока что…       Я чувствовала запах — металлический, острый, с примесью чего-то терпкого, пряного, опасного.       «Кровь?»       Я судорожно сглотнула и невольно сделала крошечный шаг назад, отворачиваясь и удерживаясь от резкого спазма в желужке, стоило мне обратить внимание на мёртвую девушку, из вен которых стремительно вытекала жизнь.       Орочимару не удосужился дать мне время на передышку, резко хватая за шею и насильно заставляя смотреть на бледное лицо несчастной жертвы.       — Мёртвые всегда красивее живых, Минори. Посмотри: её уникальность в плавности линий, в простоте оттенков, в загадочности сна…       Тошнотворный, омерзительный интерес, выраженный красивыми словами, основательно проплыл мимо моего слуха, и я с искреннем сожалением смотрю на убитую девушку, неверяще мотая головой.       «Я могу быть на её месте…»       — Пойдём, нужно кое что тебе показать, — его голос был… сладким, тёмным, соблазнительным в своей неизбежности.       Коридор вновь распахнулся передо мной белой белизной.       Я знала, что у меня нет выбора.