Разноцветная книга

Знаете, за способность сладить с Брайаном Кинни надо медали выдавать. Пурпурное сердце, например*. За отвагу, проявленную при транспортировке домой его убитого в хлам тела. Он, значит, виснет на тебе, а ты пытаешься проехать по обледенелым улицам на джипе, который раньше никогда не водил, и одновременно вытащить его руку у себя из штанов. Я бы ее принял, эту медаль, а потом ленточкой от нее его бы и придушил. Это, конечно, если бы мне для начала удалось как-то отцепить его от себя и распахнуть дверь лофта, которую и так-то нелегко отодвинуть, а тем более, когда один удолбанный придурок наваливается на тебя, очевидно, принимая за свою персональную кирпичную стену. Надо было мне там, на парковке, его бросить. Я бы и бросил, честно, если бы мне не показалось, что ему ноги в любую секунду могут отказать. Ну и дебил же я, думал, что придумал отличный план: как мне не встречаться с Брайаном до тех пор, пока я не буду готов увидеть его снова. Он же в кафе обычно только завтракает и ужинает, ну и вот, первую неделю я брал только дневные смены, и все было в порядке. А сегодня, в субботу, я подумал – с чего бы ему ошиваться вечером тут, когда можно пойти куда-нибудь поебаться? И совершенно забыл, что иногда он оставляет машину у кафе, за квартал до «Вавилона». Ну а с чего мне было об этом помнить? Он раньше так делал, только когда собирался зайти за мной в конце смены, чтобы мы вместе отправились домой. Так что сегодня ему вроде и не с чего было так поступать. В общем, я наткнулся на него на парковке и понял, что не могу пустить его за руль в таком состоянии. Черт, а Майки-то куда подевался? Это он же у нас Брайанова официальная нянька. Я в последний раз дергаю тяжелую металлическую дверь, а затем, вместе с виснущим на мне Брайаном, вваливаюсь в квартиру. На удивление никто из нас при этом ничего себе не ломает. Зато я вдруг понимаю, что совершенно без сил. Сначала тарелки весь вечер разносил, потом тащил Брайана до дома. Все тело ноет, убил бы за душ с массажной насадкой! - Господи, Брайан, может, поможешь мне немного? Ты ни хрена не легенький. Он наваливается на меня всем телом, хватается за полы куртки, я же пытаюсь как-то выпрямить его, пока мы не упали. Но из-за того, что он длиннее на целых шесть дюймов, получается, что я скорее судорожно цепляюсь за него, чем реально что-то делаю. А главное, не понятно, дальше как быть? Раньше мне никогда не доводилось тащить Брайана домой в таком состоянии. Да что там, мне и просто видеть его в таком состоянии раньше не доводилось. И вот, наконец, он опирается на меня, кое-как выпрямляется и смотрит куда-то в сторону кухонной стойки. Я помогаю ему добраться до нее, чтобы ему было, на что облокотиться. И что же делает этот уебок? Хватает первую попавшуюся бутылку, отвинчивает крышку и отхлебывает из горлышка. Утопить бы его за такие выходки, но я только вырываю бутылку у него из рук. - Если ты тут передознешься, я искусственное дыхание делать не буду. И мне плевать, пусть злится, сколько хочет. Не собираюсь я стоять и смотреть, как он давится собственным языком, отрубившись от алкогольного отравления. - Почему это все вечно стараются испортить мне все веселье? У него даже голос сейчас какой-то не его. Будто он пытается самого себя пародировать, а получается не очень. - Да веселись сколько хочешь, только будь добр, в другой раз найди кого-нибудь другого, кто тебя потом домой потащит. Потому что моим представлениям о веселье это не очень соответствует. Я разворачиваюсь и отхожу на пару шагов. Я, в общем-то, никуда не собираюсь, но он все равно подается вперед и пытается вцепиться мне в куртку, но, промахнувшись, хватается просто за воздух. - Что ты принял? - Не помню, да и наплевать. Но это было что-то забористое. - Это на тебя не похоже. Ты же сам меня учил никогда не упарываться в одиночку, только когда кто-то из друзей рядом? Куда к черту подевался Майки? Брайан, ты вообще меня слушаешь? Зрачки его то расширяются, то сужаются, пытаясь на чем-нибудь сфокусироваться. И смотреть на это жутковато. Хочется съездить ему чем-нибудь по башке – чтобы в чувство привести, ну еще и за то, что он такой идиот. Если он тут сейчас коньки отбросит, я ему в жизни этого не прощу! Заткнись, Джастин, никто ничего не отбросит. Все будет хорошо. Он облизывает пересохшие губы, кажется, тратя на это последние силы. - У Майки есть более важные дела. Бен, например, - хмыкает он, и голос у него такой напряженный, что ушам больно. Вот, наверное, почему он так перебрал. Всегда расстраивается, когда у Майки не находится на него времени. Майки нужен ему так, как никогда не был нужен я. - Может, мне ему позвонить? Он наверняка тут же примчится, - зачем-то произносит мой голос. - Отстань от Майки, он занят. Каким-то образом ему удается вскарабкаться на стул, а к кончикам моих пальцев начинает постепенно возвращаться чувствительность. Оказывается, до сих пор я так крепко стискивал горлышко бутылки... - Дай стакан! - Вот уж ни хуя! – он просто невероятен, непостижим, бля. – Ты что же думаешь, я буду сидеть тут и дожидаться, пока ты допьешься до алкогольной комы? Да я лучше сам тебя вырублю. Я как будто с глухим разговариваю, честное слово. Он тяжело поднимает руку, проводит пальцами по лбу, а сам все пялится в кухонную стойку. Наверняка пытается силой мысли заставить ее перестать кружиться. - Но надо же поднять тост! Голос у него такой отстраненный, он, по-моему, вообще не осознает, где находится. Такое ощущение, что он глаза с трудом открытыми удерживает, а сфокусировать взгляд ни на чем и вовсе не может. Вот еще моргает медленно. Плачет он, что ли? Или старается не заплакать? - Это за что? За то, что ты до сих пор кое-как держишься на ногах? Он издает булькающий смешок и тянется за бутылкой, что стоит возле меня. К счастью, реакция у него сейчас замедленная, и мне удается по-быстрому ее отодвинуть. Рука его приземляется на то место, где она только что стояла, и так там и остается. - Мы должны выпить за мою мать. И за всех ее подружек из Женского Комитета, или как там эта хуйня называется? Как они щебетали сегодня, ну чисто птички. А, да, и за Клэр надо выпить, чуть не забыл! Повезло этой сучке – один из ее щенков подхватил ветрянку, и она под этим предлогом осталась дома, - он едко смеется. – И, конечно же, за виновника торжества Джека, который сегодня ровно год, как сыграл в ящик. Прекрасный муж, любящий отец – вот что они все говорили, - он выпрямляется, отвешивает шутовской поклон и поднимает в воздух воображаемый стакан. А я переминаюсь с ноги на ногу, меня теперь мучает чувство вины за собственную глупость и эгоизм. Я ведь совершенно забыл, что его отец где-то примерно в это время умер. Ну то есть, не то чтобы у меня были причины это запомнить. Он не особенно много рассказывал мне как о нем самом, так и о его смерти. Все пришлось додумывать самому - но вообще, по тем крупицам информации, что я получил от других, составить полную картину было несложно. Я бы и на похороны сходил, если бы удалось отпроситься из школы. Он, правда, меня там, наверное, и не заметил бы, был же Майки, чего ему еще. Ну а сегодня-то он где, черт возьми? Он нужен Брайану тут, он, а не я. Он ведь знал Джека, он был с Брайаном рядом, пока тот еще был жив. Наверняка Брайану не очень-то хочется посвящать во все это меня. - Ну так что, не присоединишься к моему тосту? Мне хочется встряхнуть его. Или обнять. Сам не знаю. А еще хочется перестать чувствовать себя таким козлом из-за того, что я вроде как надеялся, что это он из-за меня так расстраивается. С этим я, по крайней мере, знал бы, что делать. Вздохнув, я пытаюсь подобрать правильные слова, но в голову ничего не лезет. А потом я смотрю на него, и вот он сидит рядом со мной и явно ждет, что я каким-то образом все исправлю. И я понимаю, что больше не боюсь, все равно мне теперь, что я скажу, и как это прозвучит, хуже уже не будет. - Ты, должно быть, сильно его любил. Или по-настоящему ненавидел. А, скорее всего, все сразу. - Да срать я на него хотел, - передергивает плечами он. - Ага, - тихо отзываюсь я. Смотрю на него, такого напряженного, такого убитого. И мне хочется зареветь, но я не буду. А еще больше хочется засунуть вот эту бутылку Джеку Кинни в задницу, без вазелина. Но это невозможно. Да и если б возможно было, я все равно не стал бы. Во-первых, я никогда не опустился бы до того, чтобы мучить беззащитного человека. А во-вторых, он ведь его отец, и каким бы он ни был, Брайан ни за что бы не захотел, чтобы ему причинили боль. - Ты хоть раз дал ему сдачи? Может, этот Брайанов приход воздушно-капельным путем передается? А чем иначе объяснить, что я такое несу? - Оно того не стоило, - медленно произносит он, откидывается на стуле и закрывает глаза. Я, наверное, никогда не воспринимал Брайана, как беспомощного человека. Он же всегда всех и вся держит под контролем, а в первую очередь себя самого. Но серьезно, что двенадцатилетний ребенок мог сделать против своего агрессивного отца-алкоголика? Не хочу даже думать об этом, от одной мысли живот спазмами сводит. И каждая клетка моего тела жаждет защитить его – от Джека, от той ледяной суки, которая зовется его матерью, от него самого. Сделать так, чтобы все это закончилось. - Подними руки. - Что? – буквально выплевывает он. - Просто, блядь, подними руки. Может, конечно, я сейчас смертный приговор себе подписал, но почему-то он слушается. И поднимает руки над головой – высоко, но так, чтоб не опрокинуться. А я даже не знаю, правильно ли сейчас поступаю, но пути назад, кажется, уже нет. И я сминаю в кулаках полы его рубашки и тащу ее вверх, стягиваю через голову. И чувствую, как мышцы у него на спине подрагивают под моими пальцами, и вижу, как пульсируют темно-пурпурные вены у него на руках. И от души надеюсь, что он слишком удолбан – не заметит, что пальцы у меня дрожат, а дыхание сбивается. - Какого хуя ты делаешь? Я провожу рукой по его спине, пытаясь отыскать то, что там точно есть, но чего я не вижу. То, что он не дал бы мне разглядеть, даже если бы его рубашка пропиталась кровью и оставляла следы на ладонях. - Я смотрю, Брайан. И ничего не вижу. Ни синяков, ни ссадин – ничего. Твой отец здорово научился не оставлять следов, верно? Милый боженька, если только ты существуешь, дай мне довести это до конца, ладно? - Джастин, блядь, он же умер. Ты не заметил, что ли? Чувствую, как он отшатывается от моих рук, подается ближе к стойке, и сглатываю болезненный комок в горле. - Я-то заметил, а вот ты, по-моему, нет. И он весь застывает. Перестает двигаться, прекращает дышать. Да и сам я, кажется, тоже... - Знаешь что? А ему и не нужно быть живым, чтобы снова сделать тебе больно, Брайан. Он уже победил. И ты, блядь, позволяешь ему побеждать снова и снова. В голове у меня так пусто, что, кажется, я мог бы сейчас выскользнуть из кроссовок и зависнуть в воздухе. - Джастин... – выводит меня из транса его голос. - Джастин, по-моему, меня сейчас вырвет. Он кренится на бок, едва не падая со стула, а я... Ничего не могу с собой поделать, я радуюсь, что подступившая к горлу желчь помешала ему на меня наброситься. А еще поспешно хватаю его за ремень, чтобы он не рухнул лицом в пол. И это вот очень зря, потому что таким образом, падая, он утыкается лицом мне в промежность. В другой ситуации у меня от этого немедленно встал бы, но сейчас ничего не происходит, потому что впившийся в живот ремень, видимо, становится для Брайана последней каплей. Проходит секунда – и вот мои джинсы уже заблеваны, а я его даже отпихнуть не могу, просто склоняюсь над ним и жду, когда он закончит. Меня смех разбирает. Не знаю, правда, что я нашел тут забавного, но лучше уж смеяться, чем плакать, верно? - А я-то думал, ты у нас во всех отношениях стойкий. Никогда раньше не видел, чтобы его так выворачивало, как бы сильно он ни удалбывался. Не знаю, что он там сегодня употреблял, но изливается из него что-то оранжевое. С примесью пурпура. Господи, надеюсь, это не кровь! Да нет, для крови оно слишком густое. Фу, бля, чем бы оно ни было, это мерзко! Он так и стоит на коленях, замирает на секунду, пытаясь отдышаться. Ну охуеть теперь, такого я его точно бросить не могу. Я стаскиваю куртку, отшвыриваю ее куда-то и спрашиваю: - Как чувствуешь, будет тебя еще тошнить? – он едва заметно кивает, заворожено разглядывая мои облеванные джинсы. Я же, стараясь не обращать внимания на то, как противно липнет к коже влажная ткань, заключаю. - Ну, в этот раз не на меня, договорились? Обеими руками хватаю его за запястье и дергаю вверх. Говорят, в минуты паники человек способен проявлять недюжинную силу, и, знаете, это чистая правда. По дороге в ванную он едва не падает, поскользнувшись на своем собственном ужине. И добираемся туда мы, кажется, целую вечность. К счастью, ему удается сдерживаться до тех пор, пока я не помогаю ему опуститься на пол перед унитазом. А затем я просто стою и смотрю на него. Будь у него длинные волосы, я бы их ему подержал, а так от меня сейчас никакой пользы, с пола он все равно в ближайшее время вставать не захочет. А потому я пользуюсь случаем, сбрасываю кроссовки и стаскиваю мои новые супер-модные джинсы. Не могу ж я тут стоять весь в его подарочках. Слава богу, здесь, в лофте, еще остались кое-какие мои вещи. В жизни не думал, что с такой радостью буду смотреть, как кто-то блюет. Но чем дольше его выворачивает, тем меньше этой дряни в нем остается, а значит, меньше вероятности, что он тут помрет. С грязью я как-нибудь разберусь, а вот отодрать с пола его мертвое тело будет посложнее. Наконец, я опускаюсь на корточки рядом с ним и принимаюсь гладить его по голове. Отвожу волосы со лба – все лицо у него в поту, и по спине тоже ползут мелкие капли. Смешно даже, но мне вдруг приходит в голову, что никогда еще на моей памяти он не выглядел моложе. И я теперь рад, что я здесь. Больной на всю голову, да? Он оборачивается ко мне, вымотанный совсем, и даже не пытается сказать что-то идиотское или насмешливое. Вообще ничего не говорит, предоставляет мне право решать, как поступить. - Ладно, солдат, а теперь давай в душ! Может, я и не стану душить его лентой от своего Пурпурного Сердца, может, я его ему на грудь приколю. Вхожу в кабинку, включаю душ, и трусы с футболкой, вымокнув, тут же облепляют тело. Чувствую себя как-то по-идиотски. Это что же, я его стесняюсь, что ли? Да ну на хуй. Одежда приземляется куда-то в угол, а я выхожу из кабинки, чтобы помочь ему подняться с пола. Он даже не сопротивляется, наоборот, помогает, старается не наваливаться на меня всем весом. Послушно следует за мной в душ. Господи, до чего же приятно льется на голову теплая вода! Смотрю на него, и мне хочется отвернуться, я не должен такое видеть. Но почему-то не могу оторвать глаз. Ну и ладно, вода быстро смывает слезы - и как будто бы ничего и не было. Потом я мою его, мою дочиста, вымываю несуществующую грязь из шрамов, таких незаметных, и вместе с тем таких глубоких. Поразительно, но отчего-то он сейчас кажется мне маленьким, хоть и возвышается надо мной на добрых шесть дюймов. - Зубы чистить будешь? И он снова молча кивает. Убедившись, что он не свалится, я выхожу из кабинки взять пасту и щетку. Нет ничего мерзее горьковатого привкуса, что остается во рту после рвоты. Вдвое отвратнее, чем та пурпурная дрянь, которую тебе суют в рот в кабинете дантиста, когда хотят получить слепок зубов. Она такая склизская, такая гадкая, что меня от нее каждый раз едва не тошнило, а ведь у меня почти отсутствует рвотный рефлекс. Я негромко хихикаю. Неловко думать о такой ерунде, но о том, что здесь сейчас происходит, я думать не могу, не то меня ждут крупные неприятности. Поэтому я просто вручаю Брайану пасту и щетку, а сам остаюсь снаружи, вытираюсь насухо, подбираю с пола джинсы и кладу их поверх кроссовок. Понятия не имею, как отстирать с одежды рвоту. Да, если честно, и выяснять не хочу. Затем душ выключается и он выходит из кабинки, ступает медленно и нетвердо. И мне тут же хочется броситься к нему, подхватить, но я не даю себе воли. Пускай справляется сам. Он не беспомощный, если я буду нужен, он позовет. - Спасибо, - произносит он, стоя спиной ко мне. И я делаю вид, что не слышу. Потому что, уверен, именно этого он от меня и хочет - чтобы мы оба сделали вид, что ничего такого не было. Но оно было, и мы оба это знаем. А остальное не важно. Странно так, я почему-то чувствую себя всесильным и абсолютно беспомощным одновременно. - Поможешь мне добраться до постели? Знаю, его это убивает, убивает на хрен, - необходимость просить о помощи, в чем-то положиться на меня. Да и одно то, что я видел его таким, тоже. Может, Джек Кинни никогда и пальцем меня не трогал, но сейчас у меня такое ощущение, будто он заново мне голову проломил. Мы осторожно пробираемся к кровати, и, наконец, он укладывается, голый весь и еще влажный после душа. Ему холодно должно быть, а кожа все равно теплая и нежная. Накрываю его одеялом, и он не отбивается, наоборот, сворачивается под ним. Потом я сижу на краю кровати и смотрю, как он засыпает. И время от времени легонько тычу пальцем ему в ребра, чтобы убедиться, что он реагирует на внешние раздражители. - Что он с тобой сделал? – шепчу я, когда он отрубается. Не нужно мне, чтобы он это слышал, но спросить почему-то необходимо. Затем я в последний раз отвожу ему волосы со лба, встаю, обхожу кровать кругом и забираюсь на свою половину. И тут же понимаю, что я совершенно без сил, будто бы пережил адреналиновый выброс. Глаза мои заволакивает каким-то пурпурным туманом, он окутывает меня, мягкий и теплый. И я вдруг понимаю, что не нужно мне никаких медалей. Я и так знаю, что победил.