Разноцветная книга

Не могу вспомнить, когда я в последний раз просыпался так поздно. А хотя нет, могу. Это было после того, как я вернулся из больницы. На меня тогда нахлынуло такое облегчение, что я закрыл глаза, тут же вырубился и проспал двенадцать часов кряду. А проснулся от того, что в окно лезли вот такие же желтые лучи - тыкались в веки и понуждали открыть глаза. Поразительно просто, каким ярким может быть солнце, даже во сне от него не спрячешься. Кажется, в тот день я впервые со времен колледжа натянул на голову одеяло, чтобы подольше пробыть в расслабленном забытьи. Несмотря на то, что отравы, которую я вчера заглотил, хватило бы, чтобы свалить с ног небольшое стадо, сознание у меня на удивление ясное. Должно быть, большая часть ночью из меня вышла. Вот кстати отличный способ избежать похмелья – выбросить всю дрянь из организма, пока она не успела всосаться в кровь. Обычно, правда, сколько бы я ни выпил, меня не тошнит, но вчера мне казалось, я задохнусь, если сейчас же не блевану. Ощущение было такое, будто кто-то просунул руку мне в пищевод, выдернул из живота внутренности и оставил их болтаться в глотке. Мне просто срочно нужно было глотнуть воздуха – хоть как-то. Он начинает ворочаться в постели. Я его не трогаю, пускай просыпается сам. Так с ним обычно гораздо проще сладить. Удивительно, но ему солнце никогда не мешает, он может хоть весь день проспать, закопавшись поглубже в подушки. Не чувствует даже, как лучи ложатся на его кожу, расцвечивая ее желтыми полосами. Странно, что он вообще не сливается с ними в одно сплошное солнечное марево. Интересно, он осознает, где находится? И с кем он тут? Вернее, с кем его сейчас нет? Наверное, именно поэтому он – впервые за последние несколько недель – и кажется таким умиротворенным. Потому что пока еще думает, что он в каком-то другом месте. В некотором роде я и сам был бы не против, чтобы он сейчас оказался где-то еще, потому что мне совсем не хочется этого делать. Не хочется открывать глаза, видеть его рядом и представлять себе, что это наше обычное утро. Такое же, как было вчера, такое же, как будет завтра. Еще мне не хочется, чтобы он набрасывался на меня с вопросами, а потом строил разочарованные физиономии, не получив ожидаемых ответов. А больше всего не хочется думать о том, что, проснувшись, он, скорее всего, обо всем этом пожалеет. Пожалеет, что остался вчера со мной, и начнет терзаться чувством вины за то, что вроде как предал своего... кем он там ему приходится? Да и на хуй, на хуй их обоих, если у кого здесь и есть право злиться, так это у меня. Правда, вымещать злобу на нем мне тоже не хочется. Да и сил нет. Я выбираюсь из постели и остаюсь сидеть на краю кровати. Чувствую, как он возит ногами, выдергивая из-под меня простыню, но не оборачиваюсь. Потому что к горлу снова, как и вчера, подступает удушье, и я изо всех сил стараюсь не подавиться воздухом. Сую окурок в пепельницу и давлю его там, давлю, пока он не рассыпается в труху. Но это не помогает, легкие по-прежнему жжет дымом, и когда в них проникает кислород, становится только больнее. А на меня снова накатывает острая потребность вывернуться наизнанку, выплеснуть наружу всю ту дрянь, что я так долго держал в себе. Чтобы он понял, каково это – чувствовать себя абсолютно беспомощным. Корчиться под ударами, стараться свернуться клубком и отрешиться от происходящего, чтобы хоть как-то себя защитить и сохранить остатки чувства собственного достоинства. Чтобы он понял, каково это – когда всякая хрень лезет из тебя наружу, а ты никак не можешь ее удержать, потому что иначе просто разлетишься на куски. Чтобы понял, каково это - лежать и ждать, поможет ли тебе человек, которого ты больше всего хочешь видеть рядом, и от которого принять помощь труднее всего. Но он ведь все это и так знает, верно? Рискнув покоситься в его сторону, я тут же встречаюсь с ним глазами. Вот оно, сейчас начнется. На вид он совершенно спокоен, исполнен решимости. Желтые солнечные лучи фигачат ему прямо в лицо, но он не щурится, даже не моргает ни разу. Мне же приходится отвести взгляд - глазам больно от такого яркого света. До чего же громко ревет в ушах тишина, когда ждешь, что кто-то вот-вот подаст голос. Я слышу, как поскрипывают оконные рамы, как что-то булькает в трубах, - и это невыносимо. Вот так же бывает, когда ночью вдруг начнет подтекать кран. Сколько раз ни вставай с постели, ни закручивай его до конца, вода так и будет мерно капать, пока не сведет тебя с ума. Затем слышится резкий вдох – а никакого выдоха за ним не следует. И я с опозданием понимаю, что это я сам набрал в легкие воздуха, потому что дольше ждать уже не могу. - Что ты здесь делаешь? – одну руку я кладу себе на солнечное сплетение, другую прижимаю ко лбу, пытаясь утихомирить бурлящие в голове и животе водовороты. - Ты ничего не помнишь, - отзывается он. Не спрашивает, просто констатирует факт. - А должен? Он перекатывается по кровати, слезает с нее и через пару секунд уже оказывается передо мной. Член его радостно подпрыгивает, будто только что вырвался на свободу после нескольких лет заключения в одиночной камере. - Да нет, тебя довольно сильно плющило. Я и не ждал, что наутро у тебя в голове что-то останется. - Ну, судя по тому, что мы оба голые, ты, видимо, воспользовался моим бедственным положением. Он закатывает глаза, а затем опускается на постель рядом со мной. И рукой прикрывает свои причиндалы, внезапно вспомнив, что ему теперь положено меня стесняться. - Ты меня вроде как слегка напугал. Вот это хорошо, надо было мне тебя еще в первую ночь как следует напугать. Чтобы ты ужаснулся и рванул в противоположном направлении. - Хотя, в общем-то, ничего такого, с чем бы я не мог справиться, не случилось. Отодвинувшись от него, я снова ложусь, зарываюсь в нагретую солнечными лучами постель. Так лучше. Из такого положения мне легче отследить и предугадать каждое его движение, а значит, можно заранее подготовиться. - Так и почему ты до сих пор здесь? Плечи его слегка опускаются. Ну вот, теперь он задержится тут ненадолго, я только что об этом позаботился. - Что же мне, по-твоему, надо было бросить тебя и уйти? Да, именно! Бросить меня и уйти еще в то первое утро. Или в следующее, или в любое другое. Что уж говорить про сегодняшнее. - Тебе разве никакие струнные инструменты настраивать не пора? Вижу, как его грудная клетка вздымается, затем опадает, и понимаю, что он сейчас сморозит какую-нибудь глупость. А нет, постойте, это ведь уже сделал я. Какая неожиданность! - Мне жаль, - помедлив пару секунд, он вдруг одним плавным движением поднимается с постели и выпрямляется во весь рост. – В смысле... насчет твоего отца, - быстро добавляет он, а затем лезет в ящик комода, выуживает оттуда трусы и начинает их натягивать. Все это – не оборачиваясь и не глядя на меня. Я не желаю этого слушать, жалость его нужна мне меньше всего. - О чем тут сожалеть? Он был мудак, он умер, жизнь продолжается. Он быстро оборачивается, и я понимаю, что он меня подловил. Он и сам это знает, но не произносит ни слова, продолжает, как ни в чем не бывало, упаковываться в трусы. - Просто жаль, что все так сложилось. Что-то в нем изменилось, и, наверное, не без моего участия. Раньше Джастин никогда так просто не сворачивал разговор. Он давил и требовал, и выводил меня из себя, и каждый раз, когда что-то было не по нем, не стеснялся демонстрировать, какой он еще ребенок. По крайней мере, так было вплоть до нескольких последних недель. Теперь же он замолкает – но явно не потому, что боится мне возразить. Он слишком уверен в себе, чтобы бояться. Он молчит так, будто разговорчивость влетит ему в копеечку, а платить он не готов. И мне вдруг хочется предложить ему бартер, отдать взамен последние сохранившиеся у меня крупицы гордости и сказать «Спасибо!» Но я этого не делаю. А потом понимаю, что он от меня этого и не ждет, и ко мне впервые за утро снова возвращается способность дышать. - Ну ладно, теперь уже ясно, что ты не умрешь, так что я, наверно, пойду. Часть своих вещей заодно заберу, идет? А за остальными заскочу на неделе. Вот теперь он снова начал тараторить. Это хорошо, очень хорошо. - Они мне не мешают. Пусть лежат, сколько нужно будет. - Да я знаю. Просто у меня все вроде как слегка утряслось, так что хранить где-то барахло уже не нужно. Так странно осознавать, что мы с ним ведем нормальный разговор. Я даже не помню, когда мы в последний раз этим занимались. - Мне казалось, в доме матери у тебя очень маленькая комната. На секунду он перестает рыться в ящике, оборачивается и улыбается мне. - А я там больше не живу, у меня теперь собственная квартира. Студия на углу Либерти и Сент-Чарльз. Неплохой вид из окна, и плутать по дороге из спальни в кухню не придется. А еще - собственная ванная, не нужно больше каждый раз спускаться на первый этаж. - Да ну? Это как же тебе удалось провернуть? Он отвечает не сразу, то ли мои чувства щадит, то ли свои, не знаю. - Отец предложил доплачивать недостающую сумму за аренду. Я выдаю некий намек на улыбку. - То есть он, наконец, объявился и решил перестать жмотиться? Он стискивает зубы, улыбка тускнеет. - Ну, он вроде как старается все наладить. Но видеться со мной и оплачивать мою учебу пока не готов. - Насчет учебы можешь не беспокоиться. Я же сказал, что все оплачу. - Но я не хочу так, - люблю, когда он упрямится. – В следующем году я что-нибудь придумаю, расплачусь сам, а тебе начну отдавать долг. - Конечно же, ты отдашь мне долг, мы же заключили официальный договор. Но по условиям сделки ты не можешь начать выплаты, пока не окончишь обучение. А я до тех же самых пор не могу прекратить за тебя платить. Все это мы давно уже выяснили. И да, кстати, раз уж ты здесь, можешь заодно забрать компьютер. Мне он не нужен. Он смотрит на меня как-то странно, а потом вдруг начинает смеяться. И хохочет, и хохочет - так, будто не делал этого лет сто. Не знаю, что ему показалось таким забавным, но вдруг понимаю, что тоже смеюсь. Да что это его так разбирает? Я ведь не делился с ним вчера никакой наркотой – ну если не считать той, что выблевал ему на джинсы. - Что смешного? - Знаешь, на кого мы сейчас похожи? На двух людей, которые ведут нормальный разговор? Или мы даже на это больше не способны? Честно сказать, я понятия не имею, на кого мы сейчас похожи. - На пожилых супругов, обсуждающих раздел имущества при разводе. Он так заливается, что ноги, в конце концов, отказываются его держать, и он плюхается на кровать. А мне хочется шлепнуть его по заднице, чтобы не болтал такие мерзости, но я этого не делаю. Потому что когда он вот так заходится, освещенный бьющими в окно солнечными лучами, вид у него расслабленный и почти счастливый. Так что я просто легонько пинаю его в бок в качестве предостережения. - Какое это имущество ты делить собрался? Хочешь обобрать меня до нитки? - Хорошо еще, что у нас детей нет. На что бы я их содержал? – выдыхает он сквозь смех и перехватывает мою ступню так быстро, что я даже не успеваю сообразить, откуда появилась его рука. - Может, тебе бы с этим помог их внезапно расщедрившийся дед. Я пытаюсь выдернуть ступню у него из рук, но он только вцепляется сильнее, а затем и вовсе подкатывается ближе и забирается на мои ноги верхом, утверждая свои права. И я смеюсь, хохочу до колик, а он в ответ закатывается все громче. Так мы и заливаемся, пока у нас обоих не начинает болеть горло. А после он падает ничком мне на грудь, и я отмечаю, что когда дышать мешает такая тяжесть – это куда приятнее, чем когда тебя душит подступившая к горлу желчь. - Знаешь, это хорошо... В смысле, хорошо, что твой отец... ну, ты понял, - кое-как выговариваю я. Горло все еще саднит. Я тянусь за сигаретой, но в этот самый момент он кладет руку мне на щеку и поворачивает мою голову к себе, а сам распластывается по моему телу, будто никуда и не уходил. Вот с этим у нас с ним никогда не возникало проблем, и я не хочу, чтобы они начались сейчас – а потому позволяю ему вести. По крайней мере, если в итоге мы уебемся куда-нибудь и сгорим синим пламенем, тем, кто нас к этому привел, будет он. И все же я не хочу рисковать, а потому отдираю его губы от своей шеи и заставляю его взглянуть мне в глаза. И он смотрит, и с языка у меня уже рвется какое-то идиотское замечание, но он ловит его губами, прижимается к моему рту так крепко, что мне начинает казаться, будто он никогда и не существовал сам по себе. Будто он в принципе не способен существовать отдельно от его рта. А он вжимается губами все крепче, и дышит, и просовывает язык мне в рот, и я впускаю его и даю ему место высоко, возле неба, а сам вылизываю его шелковистую изнанку. Не знаю даже, можно ли то, что мы делаем, назвать поцелуем, но я точно не хочу, чтобы он останавливался. Никогда не хотел. И судя по тому, что он не противится, ныряет только глубже, он и сам этого не хочет. Пальцы его впиваются мне в кожу, вцепляются в волосы, удерживают голову на месте, чтобы я точно не отвернулся, не делся никуда. А я не денусь, я и не собирался. И его руки спускаются ниже, к ключицам, губы – следом, а я внезапно ощущаю какую-то пустоту, которую хочется скорее заполнить чем-нибудь. Заполнить им. Он яростно вгрызается в тонкую кожу у основания шеи, оставляет отметину, но тут же зализывает укус – в извинение. А мне плевать, пусть кусает, пусть оставляет кровоподтеки, лишь бы не останавливался. Потом он вскидывает голову и смотрит на меня, ждет, чтобы я подал ему сигнал - верно ли он действует. Но я не стану отвечать, пусть решает сам. Тогда он переводит взгляд на вазу с презервативами, затем, еще раз покосившись на меня, тянется к ней, выуживает пакетик, и еще до того, как он успевает его открыть, я понимаю, что на этот раз он не для меня. И это заводит меня только сильнее, потому что я знаю – он сегодня не будет нежным. Он злой сейчас, и счастливый, и расстроенный, и уставший. И ему девятнадцать, и у него стоит, и поговорить со мной по-другому он не может, потому что я ему этого не позволю. Зато я дам ему высказаться так, перевернусь, уткнусь лицом в теплые простыни, а от солнца меня прикроет он, ляжет сверху и кожей впитает все лучи. И вот он входит в меня, быстро и резко, и в его движениях нет неуверенности – как в первый раз и в те несколько, что были после. Нет, он действует решительно, и ощущения прошивают меня насквозь, отдаваясь прямиком в головке члена. Рукой он вцепляется мне в плечо в качестве точки опоры, глазами сверлит затылок, будто изучая воображаемую мишень, и, наконец, начинает двигаться - размашисто, мерно - полностью сосредоточенный и уверенный в своих силах. Его член заполняет меня, рука же пытается опустошить - гладит, сжимает, язык вылизывает спину между лопаток. А я в ответ не делаю абсолютно ничего, просто лежу, предоставив ему полную свободу действий. И все иначе, не так, как нам привычно, и я сто лет уже не был так заведен, а он никогда еще не проявлял себя лучше. Я даже голову поднять не могу – слишком отяжелела. А он снова и снова долбит в цель, и вена, опоясывающая мой член, отзывается у него в руке, пульсирует под пальцами, подзуживая его не останавливаться, продолжать в том же духе, вколачиваться в меня снова и снова. Джастин, я слышу. Слышу каждое твое гребанное слово! Ты же слышишь только, как я задыхаюсь и давлюсь стонами, ни одного членораздельного звука я сейчас издать не способен. Но ты понимаешь, и я чувствую, как ты отзываешься и раскрываешься, и напрягаешься, и цепенеешь, и вцепляешься рукой мне в плечо, а я сжимаю тебя, потому что не хочу, чтобы ты уходил. Но так только хуже, потому что в ту же секунду ты взрываешься, выплескиваешься, не осознавая даже, как крепко стиснул меня в кулаке. Или, может, осознаешь, но мне уже все равно, ощущения захлестывают с головой, и я тоже взрываюсь. Выстреливаю тебе в руку и еще крепче сжимаю тебя внутри. И ты падаешь мне на спину и дрожишь. Или, может быть, это я... А потом мы просто лежим рядом в желтом мареве, словно угодив в чрево к самому солнцу, и прислушиваемся к дыханию друг друга. И я вдруг понимаю, что все эти недели вот так же прислушивался к тишине.