Разноцветная книга

- Захватывающее чтиво? Я отлично знаю, что ничего захватывающего там нет. Специализированные издания о рекламе даже мне не интересны, а ведь я этим ремеслом на хлеб с маслом зарабатываю. Смотрю на его закинутые на столик ноги и изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не отпустить какое-нибудь замечание. Хоть бы кроссовки снял! Он так низко сполз по дивану, что мне отсюда видны только его сжимающие края обложки пальцы. А клубы дыма, так и валящего у него из ушей, я могу дорисовать мысленно. Начинаю убирать то, что осталось от Эмметовой овощной тарелки, чтобы чем-то занять руки. - Сколько ты зарабатываешь в год? Считая бонусы? Я замираю от удивления. Обычно мы такое не обсуждаем. Конечно, определенные вещи друг о друге знать стоит, но годовой доход – не из их числа. - Что ты читаешь? - Статью о средней заработной плате топ-менеджеров в рекламных агентствах. К черту овощи. Я подхожу к дивану со стороны спинки, наклонившись, выдергиваю журнал у него из рук и швыряю его в сторону украшающих мой столик кроссовок. - Мал ты еще – читать такие мерзости. Он смотрит на меня снизу-вверх, запрокинув голову. Наверняка из такого положения ему отлично виден намечающийся двойной подбородок. - Вообще-то цифры там приводились вовсе не мерзкие, потому я и спросил. - Не волнуйся. На то, чтобы обеспечить тебе привычный уровень жизни, мне хватит, - поддразниваю я. А затем наклоняюсь еще ниже, ожидая в ответ улыбки, поцелуя... чего-нибудь. Может, хоть толики сочувствия. Он же резко отшатывается, будто я заслонил ему какое-то потрясающе интересное зрелище. И, распаляясь все больше, принимается упрямо таращиться в пустоту. Значит, все еще злится. Черт его разберет, на что именно, но расплачиваться мне теперь за это до скончания веков. Ладно, я знаю, на что он злится. Суть уловил, а без подробностей обойдусь. Если вкратце – я опять облажался. А детали никого не волнуют. - Пиздец, как гадко с твоей стороны говорить такое. Может быть, в данную секунду он, ко всему прочему, злится еще и на мою реплику. Но вообще злость весь вечер тлела в нем, дымила и чадила, выжидая удобного момента, чтобы вспыхнуть в полную мощь и обрушиться на меня стеной пламени. Собственно, какая разница, что конкретно так его разъярило, в любом случае, виноват во всем я. Я перемахиваю через спинку дивана и валюсь на сидение, увлекая его за собой, подминая под себя. Он же яростно пихает меня локтями, пытаясь высвободиться. - Я вообще часто говорю гадости. Думал, ты уже привык. По крайней мере, ты всегда знаешь, чего от меня ждать. Я смотрю на него своим фирменным обворожительным взглядом, тем, что как бы говорит: «Все равно ты рано или поздно остынешь, так, может, сэкономим время?» Обычно он в ответ включает пассивное сопротивление. Но не в этот раз. Что он задумал в этот раз, я понять не могу. Лицо его совершенно ничего не выражает. - Признать, что ты мудак, еще не значит перестать быть мудаком. Он колючий, упрямый, а еще он пиздецки бесит. Но, по крайней мере, он все еще со мной разговаривает. Значит, не все потеряно. - А сидеть и жалеть себя еще не значит стать менее жалким. Но я ведь тебе не мешаю. Так к чему ты клонишь? - К тому, что ты мудак. Вот к чему. Он растягивает губы в фальшивой улыбке, чтобы подчеркнуть свой посыл, и тут же снова начинает хмуриться. Клубы дыма уже заволокли потолок. Из искры вот-вот возгорится пламя. А он так и жаждет его раздуть. - Ладно, я мудак. Потрясающая новость! Я берусь за пуговицу его карго-штанов, но он отталкивает мою руку. - Прекрати! Мда, факир был пьян, фокус не удался. Похоже, он и правда не хочет, чтобы я прикасался к его ширинке. - Я ухожу. И приходить-то сюда не надо было. - Чего же пришел тогда? - Потому что Эммет и мое возвращение хотел отпраздновать. А я ведь нутром чуял, что не нужно мне здесь появляться. Он упирается пятками кроссовок в столешницу и, оттолкнувшись, вползает чуть выше по дивану. - Не можешь же ты уйти после того, как я всех их выставил, - с напускной уверенностью заявляю я. Внутренне же корчусь от ужаса. - Еще как могу! У меня ведь есть две сильных здоровых ноги. Ну так вот я встану на них и уйду. Гребанный попугай, все за мной повторяет! - Что, даже и белые полоски у меня на теле посмотреть не захочешь? Ах, постой, у меня же их нет... Вот теперь на лице его явственно читается отвращение. И я этому рад. Я многое могу вытерпеть, только не этот тусклый, ничего не выражающий взгляд. Такой взгляд означает, что он готов признать поражение. Но я знаю, Джастин не сдастся, пока я не дам ему повода. А я не готов начинать все это сначала. - Иди на хуй! – он не самый лучший оратор, когда злится. И все же он молодец – не стал ходить вокруг да около. - Возьми свои белые полоски, свой загар, свои фотографии, своего Майкла – и засунь себе в задницу. А я пошел домой! Ему даже почти удается подскочить с дивана, вот только я быстро хватаю его за край футболки и водворяю на место. - Доволен? Обязательную программу откатал, 9,5 тебе за артистизм. Теперь говори по существу. Кажется, он готов меня придушить. И я его не виню. Но, надеюсь, шанс выжить у меня еще остался. - Ты бросил меня и уехал. Как ты мог так поступить? Горло сжимается. По-моему, у меня начинается приступ клаустрофобии. Это, наверное, из-за неудобной позы – воздух застрял в легких и никак не желает выходить наружу. Я вскидываю голову – пожалуй, чересчур резко – и вскакиваю на ноги. Делаю несколько глубоких вдохов, чтобы восстановить душевное равновесие, и поднимаю глаза к свисающей с потолка связке проводов. Джастин вечно твердит, что из-за них в лофте однажды случится пожар. Но, как по мне, по сравнению с ним они совершенно безобидны. Ему вот достаточно просто сидеть неподвижно и таращиться на меня этим своим взглядом, и я сразу начинаю чувствовать, как кожа моя запекается хрустящей корочкой. А вскоре от меня и вовсе ничего не остается, кроме дымящейся горстки пепла. Мне все это на хрен не нужно! Ничто в мире не стоит этих бесконечных, кружащих на одном месте разговоров. Он бесится, я бешусь, мы изводим друг друга – и ни к чему не приходим. Нужно просто свалить куда-нибудь. Подальше от него. Я смотрю на него сверху-вниз, а он смотрит на меня, и мне уже плевать, сколько там подбородков он видит. Я бы никогда его не бросил! Я просто не взял его с собой, потому что есть такие территории, куда ему вторгаться не нужно. Такие, куда я не хочу его брать. Я поспешно опускаюсь на край журнального столика – пока колени не подкосились и не лишили меня выбора. - Ты же уехал с Дафни. Так в чем проблема? Сам знаю, как нелепо звучит это оправдание, но все-таки произношу его, потому что не знаю, что еще сказать. Потому что такое оправдание – отличная дымовая завеса, за которой легко спрятать суть. - Если, по-твоему, это одно и то же, то с тобой реально не все в порядке. - А в чем разница? Вид у него такой, будто он сейчас задохнется. Жадно хватает ртом воздух, трясет головой... Я и себя-то спасти не в силах, так почему же он верит, что я смогу спасти его? - Во-первых, Дафни в меня не влюблена. Ну, вообще-то, если мне не изменяет память, она была в него влюблена - так, минут пять, не больше. Но это, наверное, не считается. - Во-вторых, я предложил тебе уехать, потому что хотел побыть с тобой. Это была единственная причина! А ты даже и не подумал позвать меня. Просто удрал. А ведь я бы поехал, если бы ты предложил, но, наверное, у вас с Майклом на третьего уже бы места не хватило, - невесело смеется он. Причем тут Майкл? Тоже мне, большое дело! Я никогда не был в него влюблен. Бога ради, он же мой лучший друг! К тому же он наконец-то счастлив и влюблен взаимно. Джастину тут не к чему ревновать. - Да ты все распланировал еще до того, как я успел войти в квартиру! Ты что, серьезно думал, что я соглашусь? Может и согласился бы, если бы не бабуля. - Брааайааан, ты вообще меня слушаешь? Хоть чуть-чуть? Когда он вот так протяжно произносит мое имя, это звучит странно, но всегда безошибочно привлекает мое внимание. - Слушаю. И отвечаю: не заставляй меня выбирать между тобой и Майклом. Не стоит тебе вторгаться на эту территорию. Потому что выбрать я не смогу. Даже пробовать не буду. - Я бы никогда не поставил тебя перед таким выбором, - восклицает он, обиженный уже тем, что я смел подумать про него такое. – Но приятно было бы знать, что, в случае чего, я не обязательно автоматически проиграю. Потому что именно так мне и кажется. Несколько секунд мы просто сидим и напряженно смотрим друг на друга. Я не знаю, что он хочет от меня услышать, поэтому, на всякий случай, не говорю ничего. - Ну вот оно, опять. Вот, блядь, что меня просто убивает! Ты не можешь ответить. Ты не хочешь даже попытаться мне ответить. Пускай даже сказать, что я совершенно прав. Он печально смотрит на меня, передергивает плечами и вдруг... просто сдается. Сдается, блядь! Перестает пытаться. - Это был всего лишь отпуск. И даже не такой уж веселый. Мы с тобой могли бы провести время куда лучше. Я стараюсь, честно. Но у меня такое не слишком хорошо получается. Я обязательно ляпну что-то не то, сделаю только хуже, и у него для меня не останется никаких оправданий. - Ты и правда не понимаешь, да? Я не могу больше изъясняться недомолвками. Он делает глубокий вдох, заметно успокаивается, и это нервирует меня еще больше. Все я понимаю! Так хорошо понимаю, что это пугает меня до усрачки. Он слышит все слова, которые я не произношу, так же отчетливо, как и те, что мне удается выговорить. И сейчас за моим молчанием он явственно различает полную неспособность объясниться с ним вербально. Не то, чтобы я считал, что мне нужно что-то объяснять. Как по мне, тут же, блядь, все ясно, как день. Но он считает, что я должен высказаться, и, по его мнению, этого должно быть достаточно, чтобы я заговорил. Потому что настоящий мужик на моем месте так бы и сделал. Он подается вперед, морщась, словно у него ноет все тело, и смотрит на меня в надежде, что я хоть раз в жизни поступлю правильно, хоть раз в жизни без просьб, без намеков и уговоров скажу ему нечто важное. Я же сижу неподвижно. Я сейчас и пошевелиться не в состоянии, не то что шагнуть кому-то навстречу. - Ох, да чего ради мы время тратим? Хватит уже себя обманывать. Я - не Майкл и никогда им не стану. Я хочу слишком многого. Жду слишком многого. Слишком сильно тебя достаю. Для тебя все это – слишком. Ну так давай я уйду и оставлю тебя в покое. Возвращайся к своей привычной жизни! Надеюсь, ты получил, что хотел. Мои поздравления! Я чувствую, как ярость волной захлестывает меня. Он же беспомощно смотрит на меня и добавляет: - Пока. А затем медленно встает на свои сильные здоровые ноги и уходит. Уходит от меня. И на этот раз не оглядывается. Добирается до двери прежде, чем я успеваю открыть рот. - Стой! – окликаю я. И произнося это, понимаю, что сейчас либо все проебу, либо сам себя выебу. И в обоих случаях мне пиздец. - Нет, - этого следовало ожидать. – Я больше так не хочу. Чего он не хочет? Тащить меня за волосы, чтобы я сдвинулся с места хоть на дюйм? Если это не удастся ему, то уже и никому больше, потому что ни один человек на свете не станет терпеть все мои заскоки, а потом предъявлять мне за них. Ни один, даже Майкл. Уж точно не Майкл. - Если тебе есть, что сказать, говори. И не темни, говори, как есть. Или я пошел. И я понимаю, что он не просто дым мне в глаза пускает, он и правда готов уйти. Он не блефует, не истерит, не придуривается. Просто уходит из чувства самосохранения. И мне это было нужно. Не знаю, почему, но мне нужно было понять, что он на такое способен, что у его терпения есть предел. Что он сможет выжить и без меня. Что единственным, кому в таком случае придет конец, буду я. Но не он, он – нет. Мне очень нужно было понять, что он выстоит. Но отпустить его я не готов. - Ты это начал! Тебе и заканчивать! И не вздумай, блядь, выскакивать за дверь, - с угрозой в голосе произношу я. – Заметь, в этот раз не я удираю. Так что давай-ка, тащи свой зад обратно, потому что меня все это заебало ничуть не меньше, чем тебя. Ну вот, я это и сказал. Вроде как. Он не возвращается, но и за порог не выходит. Просто стоит и ждет, упершись рукой в дверной косяк. И тут кровь, наконец, снова начинает циркулировать у меня в ногах, и потому я поднимаюсь и иду к нему. - Меня заебали твои драма-квинские выходки. Меня заебало, что ты вечно носишься сам с собой, как с фарфоровой статуэткой. Если бы с тобой в самом деле случилось что-то плохое, ты знаешь - знаешь! - я бы первым бросился на помощь, - выпаливаю я, не давая ему времени ответить. Потому что я просто не смогу с ним все это перетирать. Потому что, чем дольше я говорю, тем меньше у меня уверенности, что я доживу до конца этого разговора. – Ты не можешь уходить каждый раз, как чуть прижмет, и ждать, что я приму тебя обратно, когда тебе захочется. – Так оно, скорее всего, и будет, но знать ему об этом не обязательно. – И ты уж точно не можешь злиться на меня за то, что я макаю тебя в то же дерьмо, в которое ты все время макаешь меня. Ну так сделай свой выбор: либо уходи насовсем, либо оставайся, - кажется, будто стены подступают ко мне со всех сторон, а ступни так и горят от желания рвануть вперед, пронестись мимо него и выскочить за дверь. – Ты говорил, что хочешь, чтобы мы попытались. Ну так, блядь, давай пытаться! – заканчиваю я на удивление мягко. Потому что это – мой максимум. Большего он от меня никогда не дождется. - По-твоему, вот это означает пытаться? – спрашивает он, и в голосе его слышна изрядная доля скепсиса, но и надежды тоже. – И кто ты, на хуй, такой, чтобы указывать мне, что я могу, а чего не могу? Я вот почему-то не говорю тебе, мистер Каждый Сам За Себя, что делать и что чувствовать. – Он так распалился, что не замечает даже, как выпускает дверной косяк и начинает двигаться мне навстречу. – Может, ты и не удираешь, зато прятаться умеешь чертовски хорошо. И, главное, прямо у меня под носом! Кто, блядь, шесть недель таскался в больницу по ночам, а мне позволял думать, будто ему насрать? Я тебя заебал, ага. Ну а меня заебал твой вечный образ мученика! Если хочешь знать мое мнение, в плане драма-квинства мы друг друга стоим! На мгновение меня посещает абсурдная мысль, что мы с ним никогда еще не говорили друг другу так много за один присест. Вот почему я предпочитаю объясняться без слов. Потому что стоит только начать говорить – и конца этому не будет. Но эту мысль быстро сменяет другая: а ведь нас с ним теперь разделяет всего один шаг. Он окидывает взглядом мое тело - так, как умеет только он один. Смотрит, как я пожимаю плечами, признавая его правоту. Он ведь художник. Глядя на человека, он видит не просто мясо и кости, он видит красоту и правду – в движениях, в общем облике, в игре света и тени, видит то, чего остальные рассмотреть не в состоянии. Потом он закрывает глаза и вздыхает – так громко, так драматично, что меня начинает разбирать смех. Ведь это так на него похоже. И я рад, что знаю его настолько хорошо, чтобы заметить, как это на него похоже. Жаль только, что все же не настолько хорошо, чтобы быть уверенным, что он разглядит суть за всеми моими дымовыми завесами. До сих пор это никому не удавалось, так почему он должен быть исключением? И тут он поднимает голову и смотрит прямо мне в глаза. Смотрит так, будто не видел никогда прежде, и все внутренности у меня скручиваются узлом. Я жду... Жду, последует ли он за мной. Потому что есть такие территории, куда он вторгается без приглашения. Просто заявляется – и все. - Тогда попытайся понять, как пиздецки больно такие вещи ранят. - Да понимаю я. Понимаю! Можешь не объяснять. Я вскидываю руку, чтобы предупредить вопрос, который наверняка последует за этим моим признанием. Потому что – все, это предел. Дальше объясняться я не в состоянии. Но он отводит мою ладонь, не давая мне уклониться, и подходит вплотную. - Так постарайся больше так не делать. Знаю, ты не всегда можешь удержаться, потому что таков уж ты есть. Но ты способен на большее. - С чего это ты так решил? Пустота, зиявшая у меня внутри, начинает медленно заполняться каким-то странным ощущением, идентифицировать которое я не могу. - С того, что если бы это было не так, тогда мы с тобой точно были бы безнадежны. А в это я не верю. - То есть, ты остаешься? Он растерянно моргает, медля с ответом. И я понимаю – что бы он ни решил, в обоих случаях мне пиздец. Я не смогу силой заставить его остаться, если он действительно захочет уйти. И не уверен, что смогу его отпустить... на все четыре стороны. Но, кажется, выбор в этой ситуации уже не за мной.