Разноцветная книга

Желудок сводит спазмами. Но если качнуться вперед и так замереть, они на время утихают. Я откидываюсь на спинку дивана и крепко зажмуриваю глаза. Шорох, стрекот и треск сливаются у меня в голове в многоголосую симфонию. И где-то в хитроспелетнии звуков можно разобрать стук моего сердца. А в венах на лбу в том же ритме отдается пульс. Я зажимаю голову ладонями, с силой вдавливаю их в собственную плоть. Пускай оно прекратится! Снова качнувшись вперед, я переношу вес тела на пальцы ног. Но шум только нарастает. Над верхней губой выступают капельки пота. Ужасно жарко! «Это все не по-настоящему». Вот что я все время себе твержу. Сколько раз я сам себе врал, успокаивал себя полуправдой, выдумывал жалкие оправдания, сочинял сказки, чтобы объяснить необъяснимое? Находил миллион причин, чтобы простить непростительное. Готов был делать что угодно, лишь бы не смотреть в лицо реальности. И все это было не настоящим. Все это я себе навоображал – и плохое, и хорошее. Если бы кожу так не саднило в том месте, где я себя ущипнул, я бы решил, что и эту боль тоже выдумал. Но нет, мне, правда, больно. И болит, кажется, везде. Во всем теле не осталось ни кусочка, что не ощущался бы неправильно, нереально. Кости не хотят больше умещаться под кожей, впиваются в плоть, отчаянно желая вырваться наружу. Это очень странное ощущение. Настолько странное, что тоже кажется нереальным. Потому что такого просто не может быть. Такое не могло со мной случиться. Если я повторю эти слова много раз, может быть, все, наконец, закончится. В легкие врывается спертый воздух. Почему-то кажется, что именно такое марево должно стоять над разлагающимся трупом – горячее, густое, тяжело оседающее в груди. Абсолютно неподвижное. Он прав, конечно. Я бы ни за что тут не выжил с обычным вентилятором. Он был лишь гонял и гонял эту жаркую вонь по кругу, не принося никакого облегчения. Я просто себя обманывал. Потому что именно этим ведь я по жизни и занимаюсь. Самообманом. Брайан обычно не ошибается. Ошибки – это мои плоть и кровь, но никак не его. Но в этот раз он очень, очень сильно ошибся. - Ты что, бани у себя в квартире решил открыть? Что за вонища! Грохот захлопнувшейся двери отлично встраивается в ритм треска, стоящего у меня в голове. Тело, тело... Мясо и кости – вот и все, что мы из себя представляем. Мне не вырваться из этой комнаты, не воспарить над собственным телом, потому что все, что от меня осталось, - это мясо и кости. Я ничего не чувствую. Я ничего не хочу. - А, ну ясно, почему тут так жарко. Ты зачем кондиционер из розетки выдернул? Должно быть, когда он вошел, вслед за ним в комнату ворвался сквозняк. Потому что каждый нерв в моем теле теперь звенит, как натянутая струна, а по коже колотит веселое стакатто. - Джастин?.. Джастин, что случилось? - Оставь кондиционер в покое. Во рту пересохло, и слова приходится выдавливать из себя с трудом. И это тоже больно. - А что с ним такое? Сломался? Нужно отнести в ремонт? - Я сказал, оставь кондиционер в покое. Я не двигаюсь. Если пошевелюсь, наверное, могу развалиться на куски. - Слушай, ты сам мне позвонил. Так чего теперь выпендриваешься? - Я больше не хочу тебя любить. Вот так просто. Он уйдет, а я открою окно и впущу в комнату свежий воздух. А завтра, когда проснусь, все уже будет кончено. - Это еще что за хуйня? Я принимаюсь очень внимательно пересчитывать пальцы на ногах, не обращая внимания на приближающиеся к ним ботинки. Чем дольше я не поднимаю головы, тем ближе они подбираются. - Помнишь, ты сам мне однажды говорил: «не не могу, а не стану?» Ну вот, со мной примерно так же. Я все обдумал и решил, что больше этого делать не хочу. Так что, спасибо за кондиционер, но теперь, пожалуйста, забери его. - Чего ты наглотался? Он опускается на корточки и пытается заглянуть мне в лицо, осмотреть зрачки. Но я уворачиваюсь. Я не могу встречаться с ним взглядом. Пока не могу. - Ничего. - Если будешь врать, я не смогу тебе помочь. Пытаясь развернуть к себе мое лицо, он хватает меня за подбородок, впивается пальцами в плоть. Больно... На глазах выступают слезы, потому что кожу жжет от его прикосновений, а его голос пробивается сквозь стрекот и треск, что сплоченной армией встали на защиту моего рассудка. «Врун! Врун! Врун!» звонко отдается во всем моем теле. - Так, давай-ка, помоги мне разобраться. Тебе не могли что-нибудь подсыпать? Где ты был? Мотнув головой, я выдираю подбородок из его пальцев, и смотрю ему прямо в глаза. - Ходил повидаться с отцом. Его лицо светлеет на мгновение и тут же снова темнеет. - Что он тебе сделал? - Ничего, мы просто разговаривали. Вернее, говорил, по большей части, я, а он... не говорил. Только смотрел на меня с недоумением. Или отвращением. А, может, все вместе. Если подумать, наверное, примерно те же эмоции написаны сейчас и у меня на лице. - И все же ему явно удалось чем-то тебя достать. Ты же весь наизнанку выворачиваешься. Что он тебе сказал? - Веришь ли, - по-моему, я улыбаюсь. А, может, это улыбается тот, другой, я, настоящий. Потому что все происходящее по-прежнему кажется мне нереальным. – Веришь ли, он оказался единственным, у кого хватило пороху сказать мне правду. – Нет, ну, правда же, смешно? Смешно, что самым честным из всех нас оказался именно он. – Даже моя мать поначалу пыталась все отрицать. Ты тоже, наверное, попробуешь? Но не стоит, серьезно. Просто забирай кондиционер и уходи. Он чуть откидывает голову и начинает таращиться в какую-то точку у меня на лбу. На хуй! На хуй все это! Отныне ему в мою голову доступа нет. Я подскакиваю с дивана – просидел на нем так долго, что при движении что-то хрустит в коленках – и отхожу подальше. Подальше от него. - Коробку я выбросил, но гарантия сохранилась, лежит на кухонной стойке. Я был бы тебе очень благодарен, если бы ты забрал его сейчас же. Мне нужно вещи собрать, а он мешает, я все время об него спотыкаюсь. Да, и я еще кое-что хотел тебе отдать... Я беспомощно оглядываюсь по сторонам. Совершенно вылетело из головы, куда я положил конверт. Я ведь его подготовил, он точно где-то здесь... Просто смешно... Я же еще все сжимал его в ладони. Чуть дыру в бумаге не протер... - Я не... В инстинктивной попытке отгородиться от него, я разворачиваюсь к нему спиной. Не могу сейчас его слушать. И без того в голове гудит. - Не что? Не станешь его забирать? Нет, станешь! Не будешь извиняться? Не собираешься ничего объяснять? Ну охуеть, какая новость! Не беспокойся, я ничего этого от тебя и не жду. Деревянные половицы жгут мне подошвы, и жар отдается во всем теле. Чем дольше я стою на одном месте, тем он невыносимее, тем больнее. И тем шире распахиваются его глаза. - Тебе нужно успокоиться! Он подходит ко мне, как ни в чем не бывало, ступая в носках по раскаленному полу. Конечно, его ничто никогда не задевает. Голова моя дергается из стороны в сторону. Нет сил напрягать мышцы шеи. - А тебе, блядь, нужно перестать говорить мне, что я должен чувствовать! Я – не ты. Он тянется ко мне рукой, и я отступаю на шаг, чтобы он не смог ко мне прикоснуться. - Нет, ты – не я. Так откуда тебе знать, что я собирался сказать? - Может, ты и считаешь себя большим оригиналом, но на самом деле это не так. Ты очень предсказуем. И как только я раньше этого не замечал? Это же очевидно! Типичный Брайан – человек, у которого есть ответы на все вопросы. А нам остается только благодарно внимать ему и послушно кивать. Я не просто себя обманывал, я и ему позволял морочить мне голову, а это в тысячу раз хуже. - Все не так. Удушающая жара, должно быть, допекла и его, потому что голос его падает до хриплого шепота. - Да, не так. Ты абсолютно прав, а я опять ошибся. Это мне полагается послушно кивать, остальным – не обязательно. – Кажется, будто стены, расплавившись от жары, начинают медленно стекать на пол. Голова кружится. Мне бы, наверное, не помешало глотнуть свежего воздуха. – Я много думал над этим, и все понял. И да, я сам виноват, что так случилось. Так что все нормально. - Пожалуйста, продолжай. Умираю от желания услышать, что же ты там такое понял. «Врун! Врун! Врун!» Брайан тенью мечется за мной по комнате. - В твоей жизни для меня нет места. Я пытался втиснуться то в один угол, то в другой, а ты каждый раз твердил мне, что там уже занято. Нужно было послушать. Понять, что все ключевые роли уже заняты. А мой номер – шестнадцатый. Чтобы занять чем-то руки, я принимаюсь открывать и закрывать кухонные шкафчики. - То есть, вот как ты думаешь? – сдавленно выдыхает он. Но я в эту минуту отказываюсь обращать внимание на чужую боль, мне и своей хватает. Это мне здесь больно, а остальные только притворяются. - Я не думаю, я знаю, - я выдергиваю из пазов ящик и вываливаю его содержимое на кухонную стойку. Но конверта нет и здесь. Куда, черт возьми, я его задевал? – Со мной ты всегда будешь считаться в последнюю очередь. И это нормально, так и должно быть. Все остальные честно заработали свои статусы, а я – нет, я совсем зарвался и забыл, где мне место, - подняв глаза, я замечаю, что он смотрит на мои исступленно перерывающие выброшенный на стойку хлам руки. – И по глупости своей думал, что ты станешь обращаться со мной так же, как и с ними. Ты же просто оставался верен себе. Я не могу тебя за это винить. Другой я, тот, который существует в реальности, а не является порождением этой фантасмагории, сейчас, наверное, находится в блаженном забытьи. Мне и самому так было бы гораздо проще. - А как я, по-твоему, должен был поступить? С тобой посоветоваться? К Итану, может, заехать спросить твоего мнения? Или подловить тебя в доме у матери и поинтересоваться, как мне быть, если я все еще хочу тебе помогать, несмотря на то, что ты от меня ушел? Если бы я так поступил, ты бы почувствовал себя достаточно значимым? Да. - Да, в общем, ты прав, разницы никакой. Ты ведь гораздо лучше меня знаешь, что мне нужно. Никогда не устаешь решать все за двоих, нет? Я вставляю опустевший ящик обратно в пазы, с силой толкаю его на место и слышу громкий треск. Там что-то сломалось. Но мне плевать. - Я не стану извиняться за то, что дал тебе то, чего ты хотел, - предупреждает он. – Может, ты и считаешь меня вруном. Но если ты сейчас посмотришь мне в глаза и скажешь, что не мечтал о том, чтобы твоему ублюдочному отцу было на тебя не насрать, ты еще больший врун, чем я. Я замираю на месте. И он замирает на месте. И все вокруг замирает тоже. - А как ты думаешь, почему мне сейчас так адски больно? – он едва заметно сутулит плечи. – Ты хоть представляешь себе, как охуенно унизительно видеть, что человек, которого ты любишь, смотрит на тебя, как на полного идиота, и, кажется, вообще жалеет о том, что вы с ним знакомы? - Да. Представляю. Меня будто с размаху ударяет в солнечное сплетение. Нужно снова присесть, кажется, стоять я скоро уже не смогу. - Зачем же тогда ты это сделал? Из-за Итана? Чтобы мне отплатить? – кажется, я вот-вот начну всхлипывать. Нет, нет, нельзя доставлять ему такого удовольствия. – Может, это был такой хитрый план, а я все испортил, выяснив правду раньше времени? Может, я должен был поверить, что ты на самом деле меня любишь, и вот тут ты бы раз – и как показал мне, что нет. - Ты хоть понимаешь, как безумно это звучит? Я на этот бред даже отвечать не буду. - Конечно, не будешь, иначе тебе придется все мне объяснить. А ты таким не занимаешься. Не объясняешься, не извиняешься. И знаешь, чего еще ты не делаешь? Ты определенно меня не любишь. Теперь мне это совершенно очевидно. Сколько же уловок я находил, чтобы убедить самого себя, будто знаю его, настоящего. Того, кто прячется за загадочной маской, того, кого никто больше не в силах разглядеть. Того, кто втайне по-настоящему меня любит. Господи, каким же я был идиотом! Не было никакой маски, это просто я не желал видеть очевидного. - Ну и кто из нас теперь полагает, что знает другого лучше, чем он сам? - С тем, кого любишь, не обращаешься так, будто он – пустое место. Чувствую, как по щеке сползает слезинка, и яростно стираю ее кулаком. Нечего ему ее видеть! - Тут я, видимо, должен рухнуть на колени и начать умолять о прощении? «Ах, прости меня, Джастин! Я так тебя люблю! Как же мне искупить то, что я пытался сделать, как лучше?» Он смеется. Он, блядь, смеется надо мной! И каждое его слово впивается в мою плоть, оставляя на теле несмываемую отметину. Я не собираюсь замечать, что он сразу же начинает жалеть о вырвавшихся у него словах. Я ничего не собираюсь замечать! - Прекрасно! Преврати все в шутку! Ну вот, ты поставил меня на место, легче стало? - Я не имел в виду... - Конечно, ты не имел в виду ничего такого. Я знаю. Ты очень предсказуем, не забыл? - Ладно, что ты хочешь услышать? У меня стойкое ощущение, что ни одна моя реплика не впишется в придуманный тобой сценарий. - А нечего тут говорить. Я больше тебя любить не собираюсь. Ты прекрасно можешь не любить меня и дальше. Все останутся при своих. Даже хорошо, что все это случилось именно здесь. Однажды я оглянусь назад и с трудом смогу вспомнить этот момент. Он перестанет быть важным, останется частью той иллюзии, которая настоящей жизнью никогда и не была. - Это неправда, - тихо говорит он. Тишина – это хорошо. Куда лучше, чем те неумолчные гул и треск, что мешают мне думать. - Правда. Я знаю, что ты умеешь любить, это видно. Ты любишь Гаса и Линдси, и... – это имя я выговорить не могу. Не могу и все. – Просто не меня. Горло мое рефлекторно сжимается. Вот он – тот кусочек, которого не доставало, чтобы паззл сложился. Дело не в том, что Брайан не способен любить – еще как способен. Он просто не любит меня. Хуже того, он и мне не дает любить его. И в этом он никогда мне не лгал. - Да потому что им я могу доверять! Они не свалят в ту же минуту, как что-то пойдет не так. И будут жить по правилам, на которые сами согласились. Я невесом, я свободен. Ничто больше меня не затронет. - По правилам, которые ты для них установил. Ты же кайф ловишь, глядя на то, как они цепляются за надежду получить от тебя что-то такое, чего ты никогда им не дашь. И сами радостно тебе подыгрывают. - Так что же это за штука такая – то, чего я никогда им не дам? А? И как думаешь, почему я делал все, чтобы тебе было так охуенно трудно до нее добраться? – Я сую руки в карманы джинсов и вдруг натыкаюсь пальцами на край конверта. Так вот где он все это время был! - Посмотри на меня. Врун, врун, врун. Какой же я врун! Это все по-настоящему, это действительно происходит, и нет никакого другого меня. Есть только этот жалкий трус, который и правда не хочет слышать ничего, кроме: «Ах, прости меня, Джастин! Я так тебя люблю! Как же мне искупить то, что я пытался сделать, как лучше?» - Мне не нужна только часть тебя. Пускай даже и значимая – мне этого не достаточно. Я не могу просто сидеть и ждать, когда ты, наконец, решишь, что не против, чтобы я ошивался где-то поблизости. - Того, чего ты хочешь, я дать тебе не могу. - Нет, можешь! Но не дашь. Ты никогда не позволишь мне получить то, что я хочу. Но не потому, что не можешь или не хочешь. Это неправда. А потому что никогда не увидишь во мне мужчину, достойного твоего уважения. Я для тебя навсегда останусь глупым пацаном, который думал, что влюблен. – Чувствую, как начинают зудеть слезные протоки, но не обращаю на это внимания. - Поступки важнее слов, ведь так? Так вот, знаешь, что я слышал каждый раз, когда ты решал за меня, когда не подпускал меня близко, потому что якобы лучше знал, что мне нужно? «Ты ничего не значишь. Ты не можешь меня получить. Ты для меня слишком юн». Ну и отлично, я тебя понял. - А что насчет тех случаев, когда я позволял тебе остаться? Когда ради тебя нарушал собственные правила, половину которых теперь уже вообще на хуй не помню? Когда я прощал тебя? Когда пытался ради тебя поступить правильно, чтобы тебе не приходилось иметь дело с черти-кем? В такие моменты ты ничего не слышал? Ну так, может, ты оглох? Я выдергиваю из кармана влажный от моей ладони конверт и бросаю его на кухонную стойку. И в эту секунду в голове у меня вдруг раздается смех. Я толком не могу его разобрать, но отчетливо слышу два смеющихся голоса. И звучат они в каком-то замкнутом пространстве, потому что смех, отразившись от стен, гуляет в нем эхом. Я раньше никогда этого не слышал, но точно знаю, откуда эти звуки взялись. Это те самые запертые в заветной шкатулочке воспоминания, взглянуть на которые мой мозг мне не позволяет. И вот уже в голове у меня снова начинает шуметь. Стрекот и треск сплоченной армией встают на защиту моего рассудка, не подпуская к нему никакие лишние звуки. Безопаснее всего слышать только то, что хочешь слышать. - Тогда я больше не хочу, чтобы ты меня любил. Потому что у тебя это выходит охуенно больно. - Когда это я тебя слушался? – невесело усмехается он. - Никогда, - я сую ему замызганный конверт. – Возьми. Тут не все, мне пришлось оставить себе немного на переезд. Сам я эту квартиру не потяну. Но я постараюсь как можно скорее вернуть тебе и остаток. - Я не возьму твоих денег. Они мне не нужны. Он пытается всунуть конверт обратно мне в руку, но я отдергиваю ее. - Тебе ничего от меня не нужно. - Не глупи. Тебе они нужнее, чем мне. Он продолжает держать конверт в вытянутой руке, я же начинаю рассортировывать вытряхнутые из ящика вещи на аккуратные кучки никому не нужного хлама. - Слушай, мне, правда, пора собираться. Пожалуйста, забери кондиционер, а то мне придется его выбросить. Жалко будет. - Где ты остановишься? Хотелось бы мне видеть в его глазах равнодушие, но я явственно различаю в них тревогу. И моргаю, чтобы стряхнуть это ощущение. - Поживу пока у Дафни, потом придумаю что-нибудь. - Не дури! Не можешь ты жить на полу чужой комнаты в общаге. Поезжай домой... - Нет у меня дома! – перебиваю я. – Ты об этом позаботился. Ничего у меня нет. - У тебя есть я. Он машинально трет подушечками большого и указательного пальцев друг о друга, будто пытается стереть отпечатки. Будто, если ему это удастся, он сможет стать кем-то другим. Кем-то, кого в реальности не существует. - Тебя я не хочу. - Господи, может, уже перестанешь это повторять? Он прикрывает уши ладонями, все так же сжимая в одной руке конверт со всем, чего я стою. И цена мне - 1100 долларов. - А что, лучше было бы, если бы я тебе врал? - Лучше было бы, если бы ты не врал себе. Дай себе время, охолони, подумай немного, прежде чем принимать такие безумные решения. - Я не могу этого сделать... пока ты здесь. Желудок снова начинает конвульсивно подергиваться. Мне нужно сесть. Нет, лечь. Потому что комната снова начинает кружиться. Я плетусь к кровати и валюсь на нагретые хлопковые простыни. - Я никуда не уйду, пока ты в таком состоянии. Посплю на диване. Когда проснешься, меня уже здесь не будет. - У тебя нет права голоса. Смотрю на трещины в потолке. Интересно, если я зажмурюсь, мне перестанет казаться, будто он сейчас развалится на куски? Наверное... Да, лучше просто закрыть глаза. Слышу, как включается кондиционер. Это жужжание убаюкивало меня ночь за ночью. И вот уже моего разгоряченного тела касается прохладное дуновение. И я уступаю. Сдаюсь на милость собственного изнеможения. Погружаюсь в это странное нечто. Тут прохладно.