visjon

Стелим пол обрывками из календаря...

      —…спустя время он стал шататься намного меньше, чем раньше, а потом вообще перестал.       — Такое разве возможно? — спросил чей-то голос, и Луна наконец-то обернулась, видимо, в надежде найти автора, но, быстро пробежавшись по лицам рядом сидящих, с досадой обнаружила, что все они абсолютно каменные и незаинтересованные, к тому же каждый был занят своим абсолютно посторонним делом.       Аномалия сидела на полу, перебирая какие-то крышки от банок, накрытые ватными тампончиками, приподнимая их и откладывая. Тёмная прядка волос падала ей на лицо, заслоняя его, как штора. Казалось, что ей так было спокойнее. Суицидница сидела на общей кровати в позе лотоса и странно качалось то взад, то вперёд, с абсолютно отрешённым видом отводя глаза то в левый верхний угол, то в правый, будто что-то вспоминая.       Луна недопонимающе взглянула куда-то в сторону. Затем сделала маленький глоток уж слишком кислого лимонада из огромной белой чашки, которая еле помещалась в её руку, после чего снова повернулась к стене.       — Если не хочешь разговаривать, так и скажи. — виновато пожала плечами Луна, и, поморщившись, сделала ещё глоток.       — Хочешь сказать, у тебя остался один молочный зуб?       Луна резко развернулась, чтобы поймать кого-то на слове, но увидела то же, что и в тот раз: думающую абсолютно о своём Суицидницу и занимательно рассматривающую свой хлам подругу. Возле стены на нижнем этаже кровати кто-то лежал, отвернувшись ото всех, накрывшись одеялом с головой. Сейчас в комнате стояла такая тишина, что было бы слышно даже ультразвук, якобы отгоняющий комаров. Аномалия запулила крышку куда-то в угол, где сгрудилось огромное количество её мусора, и довольно уставилась на новую, как будто из воздуха появившуюся у неё в руке. Луна только открыла рот, чтобы что-то сказать, но подруга ответила ей заранее голосом, явно непохожим на тот, с которым она общалась минутой ранее:       — Это семена тыквы, только вот проросли почему-то далеко не все.       — Вообще-то, ни одно. — сказал человек с кровати и вылез из-под подушки, которая почему-то была сверху. Кажется, в нём узнавались сомнительные очертания Морковки — самой ненавистной многим в этой комнате девушки со странным голосом, нотки которого могли понижаться и повышаться по несколько раз за одно слово. Происхождения такой глупой клички до сих пор было никому не известно, но её боялись об этом спрашивать, потому что знали, что однажды она чуть не довела до смерти суицыдницу, когда та только пришла в Дом. Но открыто её не ненавидели — это происходило только за её спиной и только самыми изощрёнными методами. Как это часто случалось после того, когда Морковка начинала говорить, Суицидница от неожиданности подскочила с кровати и беззвучно вскрикнула, а её выражение лица приобрело более-менее вразумительную форму. Теперь она хотя бы была похожа на человека, который был в состоянии кого-то слушать и возможно, даже, понимать.       — Они должны были прорасти. — не обратив никакого внимания на Морковку, продолжила Аномалия. Её огромные глаза на выкате захлопали как сумасшедшие. Луна явно была удивлена от такого непоколебимого отношения к жизни. — Нужно, чтобы из острых концов появились такие маленькие беленькие отросточки. Может, они пересушились? Батарея явно была не лучшей идеей. Они должны были скинуть свою оболочку и развернуть семядольные листочки, но если корешки зацепились бы за ватные диски, их пришлось бы вырезать вместе с ватой; главное, нужно постоянно поддерживать влажность дисков, но в наших условиях это довольно сложно. — она глубоко и судорожно выдохнула. — Нам придётся похоронить их.       Луна поперхнулась лимонадом, а Морковка снова отвернулась, с головой накрывшись ещё и вторым, более толстым и тяжёлым одеялом. Суицидница сглотнула и сделала вид, что её это нисколечко не удивило, а потом, будто совершив у себя в голове какую-то рекурсию, гордо улыбнулась.       — А, ты шутишь? — она даже подбородок подняла настолько высоко, что смотрелось это весьма неестественно.       — Шучу, конечно. — серьёзно ответила она. — Я вообще шутница, если ты не заметила.       Луна и Суицидница сочувственно переглянулись.

***

Аномалия получила свою кличку очень поздно, сразу после того, как поняла, что Дом живой. До этого времени она жила как будто невидимой — её никто никогда не замечал, никто не заговаривал и казалось, что люди проходили сквозь неё, обращая внимание только на тень. В Доме она появилась нескладной восьмилетней девочкой, которая даже при ходьбе немного заваливалась на бок и всегда ходила босиком по ледяному кафелю, вследствие чего часто болела и практически не выходила из своей комнаты. Всем своим видом она пыталась доказать, что не нуждается ни в ком и может позаботиться о себе сама, но понимала, что на самом деле это было не так. В этом возрасте у неё жутко ломался характер, она не была капризной, но много требовала. Требовала серьёзным взрослым тоном, хотя с виду казалась чуть ли не пятилеткой, из-за чего вызывала много вопросов у детей, и они называли её гномиком, полагая, что это ещё одна воспитательница, но девочка упорно отказывалась от своей клички, и уже через несколько месяцев она была стёрта со стены, не стёрта, а забыта и зарисована кривым жёлтым слоником. Дети даже фантазировали, что она специально ходит рядом под видом ребёнка, но на самом деле следит за поведением и докладывает всё Акуле. Это было не так, но поняли они это слишком поздно.       Аномалия была далеко не забитым ребёнком, и она не позволяла своему окружению сделать её такой. Она никогда не плакала, никогда не показывала свою слабость, но чем-то отличалась, ведь с виду у неё не было мозолящих глаза изъянов. Обе руки у неё были на месте, ноги тоже, глаза видели, уши слышали, но в ней была какая-то загадка, которую маленькие дети понять не могли, поэтому слабые сторонились её, а сильные пытались подавить. Загадка эта, к сожалению, давила в её маленькой голове тяжёлым грузом, и не позволяла ей вести себя, как нормальному ребёнку, что было явно заметно по её поведению: на переменах она ходила по коридорам на носочках абсолютно одна, говорила странные вещи, следила за невидимыми, ползающими по потолку животными и давала им имена, состоящие только из цифр — был рыжий кот Двести, пятнистая кошечка Двенадцать и собака Два. Она разговаривала с ними очень редко, но, зло смотря в лицо своим одногруппникам, называла выдуманных животным своими единственными друзьями. Те боялись её, потому что она смотрела на них просто нереальными огромными глазами и очень сильно их расширяла, так что они лишь крутили пальцем у виска, думая, что это её бредовые игры. Но это были не они.       Потом появилась девочка Одиннадцать, и Аномалию было решено перевести в другую комнату — она была в два раза меньше предыдущей, но тогда казалась девочке достаточно большой. В отличии от большинства помещений в Доме, стены её были чистыми, но пустыми, пол блестящим, но скользким, а все простыни были накрохмалены и идеально выложены на кроватях треугольничками. Сами кровати не скрипели, спинки не ломались, подушки не кололись, но матрасы были жёсткими. Единственное, что находилось на подоконнике — это огромные засохшие кактусы, пульверизатор и синяя потёртая тряпочка.       Там она познакомилась с Суицидницей.       Впервые она увидела её сидевшей на полу у кровати, облокоченной к спинке, и странно шатающейся. Больше она не делала ничего, только следила взглядом за уезжающей куда-то машиной — маленьким грязно-жёлтым «Жуком», позже скрывшемся за воротами. Такого же цвета было и небо в тот день; но абсолютно чистое, без единого облачка. Аномалия не сразу заметила, что девочка плакала. Не плакала, а рыдала навзрыд. Беззвучно, но всё её лицо было мокрое и солёное, а глаза слезились так, что чёткие контуры предметов расплывались, превращаясь в мутную картинку реальности. «Они сказали, что здесь не психушка, но всё равно оставили меня!» — всхлипывая и дёргаясь каждый раз, когда Аномалия касалась её плеча, рассказывала девочка без ресниц. Только потом Аномалия заметила кривые короткие порезы на ладошке её левой руки.       Обе девочки были очень трудные, и им было сложно ладить друг с другом. Из-за своих странностей они путались, не могли понять ни себя, ни свою соседку, один день бегали по коридорам вместе, в другой день боялись подойти друг к другу, в третий Калифорния не могла вспомнить подругу, в четвёртый Суицидница бегала за ней, задавала странные вопросы, в пятый они были неразлучны, делились секретами и спали в одной кровати, после того как Аномалия рассказала той об Одиннадцать и о том, что ночью она появляется в клубе дыма на улице и через окно пролезает в их комнату. Потом всё начиналось заново.       Позже приступы стали редкими, потом начали ослабевать и в итоге они стали относиться друг к другу практически спокойно. С каждой новой дозой лекарства питомцы Аномалии исчезали, и когда её спрашивали о них, она не могла ничего вспомнить. Тогда, в период приблизительно девяти лет она начала осознавать свою проблему, место, в которым находится, и объясняла Суициднице, что Дом — живой, приводя довольно-таки весомые доказательства.

***

      Страсть к захоронениям у Аномалии наблюдалась уже давно.       Когда дети гуляли во дворе, она сначала убивала комаров, а затем закапывала их в песок, присыпая горочкой сверху, и клала маленькие цветочки. Она наивно полагала, что если ты похоронишь то, что до этого уничтожил, то твоя совесть будет чиста. Когда дети раскапывали горочки, она злилась и жаловалась воспитателям, но те уже не слушали её, потому что не знали, верить ей или нет, но они знали, на что она способна и что не смотря на все её странности, в ней жил маленький взрослый. Это было понятно из того, что она думала совершенно отрешёнными понятиями, не свойственными детям, более того, никто из взрослых не мог понять, откуда она их генерирует.       Чтобы избежать проблем и недопонимания со стороны других девятилеток, её уводили со двора и прикрепляли к Суициднице, чтобы та следила за ней, будучи немного старше, из-за чего Аномалия сильно на неё злилась. Суицидница придумывала жутко скучные развлечения, вроде подсчёта капелек дождя на стекле, наблюдений за хомяком, живущим тогда у неё под кроватью и выдёргивания иголок из кактуса. С ней было скучно, потому что она не боялась молчать в присутствии кого-то, подолгу удерживать взгляд, и она никогда не пыталась создать ощущение, что что-то происходит или что-то обсуждается. Она не могла подолгу о чём то рызмышлять, строить длинные предложения, аргументировать, защищать или менять свою точку зрения и делать выводы. Ей это было совершенно не интересно, ведь она находила для себя развлечения в других абсолютно посредственных вещах, и пыталась каким-то непонятным образом привлечь к этому Аномалию, пока та в свою учередь учила её хоронить старые пуговицы во дворе, когда там никого не было.

***

Луна же получила свою кличку с первого попадания в Дом, точнее, даже до этого: пока она в окружении лёгкого белого света стояла на ступеньках перед входом, прикладывая ладошку к ледяной бетонной стене Дома и слушала, что говорят взрослые, но не смотрела вверх. В тот день ночь была очень тёмная, небо чёрное, без единой звёздочки, зато над землёй тогда весела огромная круглая луна желтоватого оттенка. Когда разговор взрослых плавно перешёл к ней…       — Какая сегодня великолепная ночь, правда? — сказал человек, который был пониже и лицом покривее.       — Да, просто замечательная. Так тихо на улице, и вокруг ни души. — ответил тот, чьё лицо скрывалось в тени и возвышалось над колючими ветками боярышника.       — Ну-у… Это уж не её заслуга, — сказал второй и постарался улыбнуться, что вышло у него весьма зловеще, — Иногда гораздо интереснее посмотреть на небо. Просто взгляните сюда, на луну, создаётся ощущение какой-то свободы, что ли. Нет-нет, вон там. Прямо над крышей первого дома Расчёсок. Великолепно, да?       — Да что с неё взять, обычный спутник. Всего лишь маленький шарик, летающий вокруг нас. — понуро ответил Человек-Тень. — Думаю, если бы вы почаще смотрели по сторонам, а не только бы задирали голову вверх, то увидели бы намного больше красоты и нашей природы. Нашей. — последнее слово он выделил голосом, явно обращая на это внимание.       — Вы когда-нибудь думали о том, — продолжил Человек-Улыбка, не обратив на слова собеседника никакого внимания, — что с Луны на нас кто-то смотрит? Постоянно. Даже сейчас. Там находятся огромные телескопы, и они следят за нами, думают, как бы с нами познакомиться и не напугать. Управляют там своим шариком, и специально кружат вокруг нас, но всё никак не могут подступиться, а сами живут в стенках огромных краторов.       — Послушайте, ну мы же не управляем землёй, она кружится сама по себе. — Человек-Тень замахал руками, чтобы не вдумываться в слова стоящего рядом, а Человек-Улыбка облакатился на поручень крыльца и, подставив руку под щёку, расплылся в мечаниях. — Да и вообще, ваша идея и без того бред, слишком уж всё заманчиво получается. А если на вас сейчас кто-то и смотрит, так это Каролина.       И правда, крошечная девочка с волосами цвета молочной луны, стоявшая рядом, в наигранной жалостью посмотрела на Человека-Улыбку и подёргала того за длинный рукав.       — Ах ты, маленькая луна! — засмеялся тот и постарался отлепить от кофты цепкие ручки, после чего сделал пару попыток улыбнуться как можно доброжелательнее, что снова у него не вышло. — Действительно, холодно уже стоять. Мы, пожалуй, пойдём.       — Да, до встречи.       Когда прошло достаточно времени для знакомтсва с Домом и воспитатели решили представить девочку остальным, сразу обозвали её Луной, не дав возможности детям проявить и свою фантазию и наблюдательность. Поняв, что Луне с кличкой ещё повезло, она не стала от неё отказываться и первой написала её на стене жёлтым мелом, в самом низу, привыкнув к ней так же, как и к своему имени, и так же, как и к Дому, когда осознала, что Дом — живой.