Хороший брат

Савада Тсунаёши искренне, от всего сердца ненавидел январь. Этот месяц разрушил всю его жизнь. Без преувеличений. А ведь ему, Тсуне, всего-навсего шесть… Впрочем, число «шесть» Тсуна ненавидит так же отчаянно, как январь. Почему? Потому что сегодня шестое января. Например, в прошлом году именно в этот день приехал из очередной «длительной командировки» отец, «величайший шахтёр столетия» Савада Емицу, чтобы посмотреть на своего новорождённого младшего сына. И его, видимо, не смущало, что сын родился ещё в ноябре. Если он, конечно, вообще знал, когда родился его «дорогой сынок». Он же не знает, когда День рождения Тсуны, и ничего, живёт-поживает, на жизнь вряд ли сильно жалуется. Бедный братик Хикару… Ну да ладно, прошлое шестое января Тсуна как-то — с горем пополам да с божьей помощью! — пережил. А вот как пережить сегодняшнее? И удастся ли пережить вообще? Положив руку на сердце и скосив взгляд на острие то ли ножа, то ли кинжала, приставленного к собственному горлу, Тсунаёши про себя отвечает, что не уверен. Не уверен, что через секунду, минуту или час не отправится в мир иной. А ведь ему всего-навсего шесть… Ах да, это он уже вспоминал. Хотя от лишнего упоминания количество прожитых лет не прибавится. А, наверное, зря. Умирать так рано весьма обидно. Ещё обиднее за Хикару, беззащитного младшего брата, которому и двух нет. Который столького ещё не узнал. Который столького ещё не увидел, не познал. Который только раз в жизни видел своего непутёвого отца. Хотя ладно, тут Тсуна покривил душой. Тсунаёши рад, что Хикару видел эту заплывшую, заросшую рожу — назвать «это» лицом у Тсуны язык даже мысленно не поворачивается — всего раз. Всё равно смотреть там абсолютно не на что, что бы там не воображала себе мама, вечно летающая в облаках. И пах Емицу так же отвратительно, как выглядел. Пах кровью. Точнее, вонял. Тсуна часто сбивал колени и локти, поэтому отлично запомнил запах крови. А от Емицу ею разило так сильно, что мальчику кусок в горло не лез за столом. А когда Тсуна спросил отца об этом прямо, тот побледнел и начал что-то лепетать про намазоленные руки, острые кирки и «неустойчивые земельные породы». Взгляд же был злой, презирающий. Будто Тсуна в чём-то провинился перед ним… Впрочем, Тсунаёши снова свернул куда-то не туда в своих размышлениях. Наверное, это и есть то, что называют «жизнь перед глазами пролетела». А у Тсуны прошлогодний приезд отца был одним из самых ярких — пусть даже и крайне неприятных — воспоминаний за недолгие шесть лет. Глупая шестёрка. Дурацкий январь. Думается всё ещё плохо. Точнее, думается ничего так, терпимо, просто не в том направлении, в каком следовало бы. Тсуна вновь пытается понять, что от него и мамы хотят эти двое мужчин — незнакомцы, иностранцы, даже не знающие японского. Из их сбивчивой речи на неизвестном Тсуне языке мальчик ничего не понял. Ничего, кроме двух-единственных слов. «Савада Емицу». Отец. Глава семейства Савада. Эти люди — в, скорее всего, довольно дорогих официальных костюмах — откуда-то знают его отца-«шахтёра». Совпадение? Или отец перевёл через дорогу старенькую, беспомощную мать одного из этих мужчин? Вряд ли. Не тот человек. Даже представить сложно. А вот Емицу в таком же костюме представляется весьма хорошо. Слишком хорошо!.. Двое иностранцев смотрят на него, как на самого адекватного из них с мамой: Нана, как только увидела их, побледнела до цвета штукатурки и всхлипывала при каждом взгляде на их оружие. Вот-вот упадёт в обморок. Мужчины вновь что-то говорят. Тсуна даже вспоминает, что многие из этих слов они уже произносили. Интересно, что они означают? И какой это вообще язык? Мужчины, не увидев желаемую реакцию, вновь заговорили. Один — тот, что держал нож у горла Тсуны — раздражённо выкрикнул какую-то фразу — грязное ругательство, должно быть — и в порыве эмоций дёрнул рукой. Той самой, в которой было оружие. Тсунаёши даже не почувствовал боли. Зато почувствовал, как по шее потекло что-то теплое, а следом начала намокать и неприятно липнуть к телу футболка. Мужчина отпрыгнул от него и снова выругался на незнакомом языке. А Нана всё-таки упала в обморок. Замечательно. Тсуна стоял и смотрел на мужчин. Мужчины стояли и смотрели на него. У одного нож, которым он и ранил нечаянно Тсуну, у другого — пистолет. Глупая, совершенно глупая и утомляющая ситуация. Прошло несколько долгих минут. Ничего не изменилось. Мужчины смотрят на Тсуну, он — на них. И отчаянно хочет, чтобы эта игра «кто кого переглядит» уже закончилась. «Бойтесь своих желаний». Кто-то из великих писателей, мыслителей или кто там ещё бывает, просто обязан был сказать эту фразу. Иначе Тсунаёши будет первым. Потому что мужчины сурово переглянулись. Потому что плач проснувшегося Хикару невозможно не услышать. Потому что до этого момента мужчины явно не знали о втором ребёнке. Потому что Нана всё ещё в обмороке, а у мужчин всё ещё оружие в руках. Когда один мужчина — тот, который с ножом, конечно — кивает на Тсуну и что-то говорит товарищу с пистолетом, у мальчика «сосёт под ложечкой». Когда этот же мужчина разворачивается и делает несколько шагов в сторону лестницы, у мальчика внутри всё «сжимается, холодеет и обрывается». Потому что кровь всё ещё тоненькой струйкой щекочет шею. Потому что Тсуна теперь не сомневается ни в реальности, ни в качестве — остроте — ножа. Потому что этот недоумок-иностранец может с такой же лёгкостью даже совершенно нечаянно убить Хикару, как ранил самого Тсуну. Тсуна не хочет терять брата. Не то, чтобы Тсуна до безумия любил младшенького… Просто его всё-таки жалко. Год с небольшим — совсем ведь не пожил! Тсуна резко срывается к уходящему мужчине, но его товарищ быстро реагирует, и теперь в лоб мальчика весьма однозначно упирается дуло пистолета. Сначала нож, теперь пистолет… Кажется, сегодня Тсуне действительно не везёт. Шестое января, чтоб ему!.. Мужчина с ножом оборачивается и противно смеётся. Понял, что ему пытались помешать. И кто? Ребёнок! От души смеётся, нехороший человек! И демонстративно подкидывает в ладони окровавленный нож. Показывает глазами на немеющую шею. «Угрожает», — с горечью, разочарованием и презрением понимает Тсуна. Видимо, выражение лица у него было очень выразительным, говорящим, потому что мужчина растягивает губы в широченной ухмылке, а второй тоже посмеивается. В этот момент Тсуна чётко понимает: у него есть один-единственный шанс спасти мать и брата от неизвестной, но явно незавидной участи. Сейчас или никогда. Он или никто. Семья или недоброжелательно настроенные незнакомцы… И Тсуна делает выбор. Он выбирает семью, себя и сейчас. Внезапно изнутри поднимается Сила. Откликается на призыв, на его чувства, наверное. Она волной обжигает мальчика изнутри и неумолимым штормом обрушивается на мужчин. Те с ужасом смотрят на Тсуну и широко открывают рты в беззвучном крике. И вскоре оседают на пол двумя кучками пепла. Только пистолет и окровавленный нож падают на деревянное покрытие с ужасно громким в окружающей тишине стуком. А Тсуна, шатаясь, делает шаг и больно падает на четвереньки. Так и добирается до комнаты брата на втором этаже, хотя хочется уснуть прямо на лестнице. Потому что Хикару всё ещё плачет. Точнее, очень громко кричит. А это, говорила мама, опасно для ребёнка. Стресс! Правда, что означает это слово, Тсуна всё время забывает у неё спросить. У кроватки Тсуна, опираясь на всё что только можно, встаёт на ноги и заплетающимся языком начинает разговаривать с Хикару. «Непередаваемый аромат», конечно, от этого никуда не девается, но ребёнок умолкает, видя, что его всё-таки не оставили совсем одного, и только жалобно смотрит на старшего брата своими заплаканными глазками. Некоторое время Тсуна просто говорит брату какую-то успокаивающую ерунду, и только когда окончательно уверяется, что ноги держат его хотя бы относительно твёрдо, берёт Хикару на руки и идёт в ванную. Потому что заставлять ребёнка ждать и дальше — издевательство. А издевательств Тсуна не любит. Ни над собой — что практикуют многие товарищи по детскому саду — ни над другими. Голова гудит и плохо соображает, ноги непослушно подкашиваются на каждом шагу, руки оттягивает своей тяжестью брат, всего трясёт, как в лихорадке, а в груди всё ещё тлеет, теплится Сила. Огонёк. Искра. Пламя.