Хороший брат

Больно. Очень больно. Болело всё. Абсолютно всё. И Тсунаёши мог только сжаться в комочек и тихонько даже не стонать — поскуливать! С момента нападения незнакомцев на дом Тсуны тогда прошло уже почти девять дней, но внутреннее чувство не давало ему расслабиться ни на секунду. Из-за этого мальчик не мог нормально ни есть, ни спать, ни читать книги, ни смотреть познавательные фильмы и сериалы, которые так любил. Все эти девять дней прошли для него, как в тумане. Тсуна не помнил, что он делал и делал ли что-то вообще. Хотя на самом деле он был постоянно занят: то развлекал Хикару, то перечитывал книги, то старался помогать Нане с готовкой и по дому. И даже каждую ночь, стоило только матери и брату заснуть, он пробирался в кабинет отца и вновь и вновь изучал документы, стараясь найти там что-то новое, прочитать то, что не смог прочитать раньше. Но всё это прошло мимо него и совершенно не отпечаталось в памяти. Эти девять дней мальчик был, словно зомби. Самый образцовый и неприкаянный зомби. Но всё рано или поздно заканчивается — и хорошее, и плохое. Вечером пятнадцатого января Тсуна сидел на кухне и вяло ковырял палочками в тарелке. Хикару уже давно спал — измотался за день. Напротив Тсуны сидела Нана и так же вяло размешивала ложечкой растаявший сахар в давно остывшем чае. С того нападения в ней что-то словно надломилось: она почти перестала уделять внимание детям, предпочитая замереть где-то посреди комнаты и просто стоять так, и Тсуне порой приходилось напоминать ей, что пришло время кормить Хикару, да и он сам, Тсуна, тоже не прочь поесть. А ещё Нана перестала улыбаться той так раздражающей Тсуну наивной и доверчивой улыбкой. Точнее, Савада Нана как будто вообще забыла, что существует такая вещь, как улыбка… В них обоих — и в Нане, и в самом Тсуне — что-то надломилось, если говорить начистоту. Иначе как объяснить, что и он, и мама как-то не сразу заметили, что находятся под прицелом нескольких пистолетов? Лишь отчаянно взвывшее внутреннее чувство заставило Тсуну прийти в себя и обратить внимание на новых «визитёров». Ничего нового: пистолеты и парочка ножей. Только в этот раз «гостей» около десятка, вроде бы. Холодок пробежался по спине, заставляя зябко передёрнуть плечами. Ничего хорошего из этой ситуации явно не выйдет. — Ты — Савада Тсунаёши? Ты понимаешь меня? — спросил один мужчина. К счастью Тсуны, на японском. Пусть и немного ломаном. Мальчик кивнул: — Понимаю. — Ты — Савада Тсунаёши? — повторил свой первый вопрос мужчина. — Я, — пожал плечами Тсуна. Смысл отпираться, если тебя «припёрли к стенке»? — А это твоя мама, Савада Нана? — Да. Тсуна плохо понимал, почему его спрашивают о таких вещах. Если их искали, то ведь должны знать, как они выглядят, не так ли? Но лезть с расспросами не спешил: мало ли что лишнего случайно сболтнёт. Лучше просто отвечать на чужие вопросы. А для надёжности — отвечать односложно. Во избежание ненужных дополнительных вопросов. Нечего собственноручно копать могилу и себе, и своей семье. Хотя бы ради Хикару, которому и двух лет не стукнуло. — Пойдёте с нами, — кивает на дверь мужчина. — Зачем? — вопреки собственному намерению не открывать лишний раз рот всё-таки спрашивает Тсуна. — Надо! — гаркает мужчина и подходит ближе, переводя пистолет на Нану, которая всё так же мешала ложечкой в кружке, даже не замечая мужчин. — Шевелись! — явно хочет тыкнуть в неё оружием. Внутреннее чувство вновь зазвенело. Хикару! Даже если эти мужчины его не заметят, он же сам не выживет! Вряд ли кто-то — случайно или не очень — забредёт к ним домой или услышит плач проснувшегося Хикару! Если в доме не останется ни его, Тсуны, ни Наны, Хикару будет обречён. Но что делать? «Чувство, Сила, помогите!» — отчаянно взмолился про себя мальчик — и пистолет слишком наглого мужчины вспыхнул прямо у того в руках уже знакомым Тсуне оранжевым огнём. — Что за?! — ругнулся мужчина и недоумённо оглянулся по сторонам. — Cielo! Cielo, Teo! * — воскликнул один из мужчин, пальцем показывая на Тсуну. Тсунаёши едва успел прикусить язык, чтобы не поинтересоваться, кто забыл научить этого мужчину элементарным манерам и правилам поведения. Незнакомцы, раньше едва задерживавшие на нём взгляд, теперь смотрели на него с любопытством, опасением и — если Тсуне не показалось — капелькой восхищения. Кто-то что-то сказал, разгорелся недолгий спор — мальчик даже немного испугался, что из-за шума проснётся брат, но в этот раз обошлось. — Ты — быстро на выход! — гаркнул на Тсуну мужчина, когда спор утих. — Маму не трогайте, — спокойно попросил Тсуна, на самом деле ужасно боясь отказа. — Если она тоже резко пропадёт, могут пойти какие-нибудь слухи… Обратятся в полицию, начнут искать родственников… Так в фильмах всегда делают… Одного похищают, а родственникам говорят, что заболел, находится на лечении где-нибудь, чтобы не искали… Тсуна старался аккуратно намекнуть на отца-какого-то-Советника. Если он, Тсуна, и Нана нужны были для шантажа Емицу, то эти люди точно знают его отца! Больше-то с него и матери взять нечего! К счастью, кто-то понял намёк и сказал что-то, что заставило «парламентёра» согласиться с Тсуной. — Я попрощаюсь с ней, — решил понаглеть напоследок мальчик, резко вставая и подходя к матери. Обнял, тихо-тихо что-то прошептал и резко потерял сознание — явно «парламентёр» постарался. «Береги Хикару. Корми, пои, купай, присматривай! Заботься о нём, как следует! Вернусь — проверю!» Очнулся Тсуна уже непонятно где, но наверняка далеко от дома. Привязанный к операционному столу в лучших традициях кинематографа. Вот только это было не кино. Это была реальность. Страшная, жуткая реальность, дававшая фору лучшим фильмам и книгам ужасов. Причём всем одновременно и сразу. А потом стало очень больно. Сквозь пелену боли Тсуне удалось запомнить только блеск окровавленного скальпеля, разряд тока по телу и слово «анализы». И тут явно не «в ту баночку пописал, в эту баночку покакал». Организм мальчика счёл за благо провалиться в беспамятство. В себя Тсунаёши пришёл от столкновения с полом, из-за которого всё тело прострелило болью. Пол оказался грязным и очень холодным. А может, Тсуне просто так казалось из-за боли. Пожалуй, он бы предпочёл вновь потерять сознание, но боль крепко держала сознание, не давая ему соскользнуть в пучину небытия. Поэтому Тсуне только и оставалось, что сжиматься в беспомощный, жалкий комочек и тихонько поскуливать. Сколько это длилось, Тсуна не знал, но скрип двери краем уха уловил. Только сделать ничего не мог. Впрочем, это и не понадобилось. Его подняли на руки, усадили, тыкнули в губы стаканом с водой. Тсуна послушно выпил. Потом его легко касались в разных местах, скорее всего, обрабатывали раны, прикрыли чем-то довольно тёплым. Через некоторое время Тсуне, к его огромному удивлению, стало значительно лучше. Боль и холод отступили, позволяя сфокусировать зрение и нормально думать. Мальчик обнаружил себя сидящим на жёсткой кровати и укрытым одеялом. Рядом сидел мужчина в белом халате, накинутом на дорогой официальный костюм.  — О, обезболивающее подействовало: вижу проблески сознания! — невесело усмехнулся мужчина и подал Тсуне поднос с парой тарелок. — Ешь, не отравлено. Тсуна вновь послушался: неизвестно, как часто тут кормят, а силы были жизненно необходимы. Еда оказалась тёплой и даже вполне ничего на вкус, поэтому расправился с ней он быстро. — Не совсем остыло хоть? — поинтересовался мужчина, когда пустые тарелки были отставлены. Только тут Тсуна понял, что мужчина говорит на чистом японском и имеет вполне себе японскую — в Тсунином понимании — внешность: тёмные волосы, миндалевидные глаза. Лицо мужчины было узким, с довольно резкими чертами, цвет глаз был непривычного фиолетового цвета, губы сжаты в тонкую полосочку, слегка растрёпанные волосы, высокие острые скулы и серьёзный, цепкий, довольно жёсткий взгляд. Мужчина не казался особо дружелюбным, но Тсуна не раз читал, что нельзя «судить книгу по обложке». Кроме тех случаев, конечно, когда обложка — единственное, что в этой книге есть. И такое ведь бывает. — Спасибо, — решился подать голос Тсуна. В конце концов, этот мужчина действительно помог ему. А Нана учила его, что не стоит скупиться на похвалу и благодарности, если люди их заслуживают. — За такое не благодарят, парень, — усмехнулся незнакомец. Правда, усмешка вышла горькой. — Значит, вот какой ты — наш многообещающий новичок… Тсуна задумался. Имеет ли он право спрашивать, где они находятся? Или лучше «молчать в тряпочку»? Внутреннее чувство, как назло, не давало никаких подсказок. — Что, даже не засыплешь меня градом вопросов? — казалось, мужчина удивился. — А можно? Вдруг тут так нельзя? — внимательно смотрит на него мальчик. — Не хотелось бы нарваться на наказание, пытки или что здесь практикуют… Мужчина одобрительно потрепал Тсуну по голове — так, как скорее всего никогда не делал Емицу, так, что у Тсуны от смеси смущения, удивления, щенячьей радости и восторга сердце судорожно билось где-то в горле, а голова шла кругом от такого простого и незамысловатого, но вроде искреннего проявления заботы — и вновь усмехнулся: — Ты очень сообразительный, пацан, — похвалил он. — Будь здесь кто-нибудь другой, такой исход был бы вполне реален. Но здесь я. Поэтому можешь спокойно спрашивать. — Как Вас зовут? Пожалуй, мужчина вызывал у Тсуны довольно тёплое чувство. Кажется, это называется «симпатизировать» или «импонировать», но Тсуна не совсем уверен. — Точно! Прости, — посмеивается мужчина. — Я так увлёкся делом, что забыл об элементарных приличиях. Моё имя — Асано Кокэцу, — протягивает руку. — Савада Тсунаёши, — аккуратно пожимает крепкую, сильную, но несколько узкую и даже изящную ладонь мальчик. — Хочешь узнать, что происходит? — дожидается кивка. — Тогда с чего мне начать рассказ? — Здесь Вы — взрослый, Вам лучше знать, — пожимает плечами Тсуна. — Хотя хотелось бы с самого начала… — добавляет уже тише. — С самого начала? — на секунду хмурится Кокэцу-сан. — Тогда… Скажи мне вот что, парень: что ты знаешь о мафии, Вонголе и Пламени Посмертной Воли? *«Небо! Небо, Тео!» (с итальянского)