Хороший брат

Прочный шнур опутывает трясущиеся руки, тело, ноги. Аккуратно, неспешно, по всем правилам. По отработанной, надёжной методике. «Мышцы надо перетягивать в определённой последовательности. В этом весь смысл, Тсунаёши!» Как мясо, балык или шинку. Сильные пальцы безжалостно давят на челюсть, заставляя широко открыть рот, в который тут же запихивают какую-то резиновую, совершенно невкусную и несъедобную штуку — «Это называется кляп, Тсунаёши» — которая лишает возможности двигать языком и вообще закрыть рот. Застёгивают эту штуку где-то на затылке. То ли ласково, то ли насмешливо треплют по голове, заставляя отшатнуться и с грохотом упасть на пол из-за шнура, связавшего всё тело. Приятного мало — падение обеспечило парочку новых синяков. Тихий шорох — и вот опора под телом исчезла. И только спустя пару секунд приходит осознание, что просто подвесили к потолку, а не убрали пол каким-нибудь невероятным образом. Тело принимает нелепую, совершенно неестественную позу. Грудная клетка развёрнута до предела, из-за чего каждый вдох даётся с боем, с огромнейшими усилиями. Спина изогнута под невероятным углом, из-за чего не удаётся избавиться от мысли, что будь на его месте менее гибкий взрослый, то сломанный позвоночник был бы обеспечен. Но из-за раннего возраста тело ещё очень гибкое, поэтому выдерживает это издевательство. Мышцы живота натянуты — того и гляди порвутся. Запястья и пальцы почти касаются лодыжек. Насмешливая ухмылка «мучителя» — и на глаза внезапно ложится тёмная материя, лишая возможности видеть. Звук шагов, хлопок железной двери. И маленькая комнатка — камера — погружается в абсолютную тишину, прерываемую только собственным хриплым дыханием и загнанным стуком сердца. Никаких «внешних раздражителей». Постепенно — может, через пять минут, а может, и через все полчаса — маленький Тсуна уже потерял счёт времени: мышцы начинают болеть и ныть. За ними приходят и судороги — резкие, острые, частые. Постоянные. Агония не оставляет в покое ни одного участка тела. Тихонький скулёж и дёрганные раскачивания — нелепая и неудачная попытка облегчить собственную участь, отвлечься от собственного бедственного положения. Хочется хотя бы закричать или схватиться пальцами за лодыжки, но ни то, ни другое не получается. Глупая резина — кляп — не даёт закрыть рот, из-за чего по губам, подбородку, шее течёт вязкая слюна. Щекотно. И челюсть ноет из-за неестественного положения. Судороги жёсткими, болезненными, неумолимыми волнами содрогают всё тело. А потом мышцы каменеют. Тело в тугой узел скручивает «паралич». Боль усиливается настолько, что Тсуна готов потерять сознание, соскользнуть в блаженную тьму. Но внезапно сверху выливается ведро воды. И хоть разум и интуиция упорно твердят, что она ледяная, но затёкшее тело воспринимает её, как кипяток. Тело бьёт дрожь, которую мальчик не в силах остановить. Все мысли за исключением «Больно-больно-больно» вылетают из головы. Боль не отступает ни на миг, то ласково качает, как нежные волны, то кидает, топит, как в шторм. (Хотя на самом деле, море и океан Тсуна видел только в книгах да по телевизору.) Постепенно тело начинает согреваться изнутри. Тсуна обрадовался было — хоть что-то хорошее! — но когда он попытался сосредоточиться, сконцентрироваться на этом тепле, оно превратилось в жар, который будто жёг изнутри. Мысли уже не то, что путались — странные, абсолютно непонятные обрывки всплывали перед глазами и в следующую секунду сменялись другими. Море (как в телевизоре)-родной дом-поле (как в одной телепередаче)-парк-его родная комната-помещения Эстранео. От обилия более чем реалистичных образов кружилась голова. А когда Тсуна попытался резко выдохнуть, тело прошил электрический импульс. Разве на него надевали что-то, способное создавать и проводить ток? Или?.. Новый импульс, усиливший и так жуткую боль, прервал мысль. Когда его наконец опускают на пол и вынимают кляп, тело не двигается совершенно. Тсуна чувствует себя изломанной, неживой куклой и даже действительно думает, что больше никогда не сможет двигаться. А потом потерянная чувствительность внезапно возвращается, и всё тело, от кожи головы до кончиков пальцев на руках и ногах, прошивают миллиарды раскалённых иголок. Сдержать рвущийся наружу крик нет ни сил, ни желания. Поэтому кричит Тсуна долго, будто с наслаждением, срывает связки до невнятного кровавого хрипа, сопровождающегося хныканьем и скулежом. Слёзы и сопли текут, забиваются в рот и нос, заставляют задыхаться. Тсуна с удовольствием расцарапал бы до крови собственные горло и грудь, катался бы по полу в агонии, раня самого себя всё сильнее, но сильные тёплые руки придавливают к полу, удерживают бьющееся в судорогах детское тельце в одном положении. И тихий голос настойчиво зовёт его по имени, извиняется за что-то, горячо обещает, что всё будет хорошо. Тсуна подпрыгивает и резко садится. Сердце бьётся неистово, отчаянно колотится где-то в горле, как вольнолюбивая птица в клетке. Перед глазами всё плывёт, кружится, взрывается цветными кляксами. Сон. Это всего лишь сон. Или воспоминание, если быть точнее. Это уже в прошлом. Тогда почему Тсуна никак не может отдышаться и перестать трястись? — Тсуна? — испуганно пробормотали сбоку. Савада обернулся и увидел Кёю. — Плохой сон? — Да. Почему не спишь? — мальчик трёт лицо, стараясь отогнать жуткое видение. — Страшно… — неловко шепчет Кёя. — Можно, я к тебе?.. Пару мгновений Тсуна пытается понять, кто он сам и что от него хотят, а потом протягивает руку. Кёя сияет от счастья — это даже в темноте видно — и ныряет в его объятия. Мальчики устраиваются на противно воняющем матраце в заброшенном доме на самом краю Неаполя. Хотя «дом» — слишком громкое название для четырёх деревянных стен, почерневших от влаги, покосившейся протекающей крыши, прогнившего пола, готового в любой момент сломаться под небольшим весом детей и дыр в стенах, подразумевающих окна, но никогда не имеющих не то, что стёкол — даже полиэтиленовой плёнки. «Жилище» было в крайне аварийном состоянии, поэтому Тсуна и Кёя смогли временно занять его за определённую плату: благо, Кокэцу-сан положил в рюкзак достаточно налички, чтобы Тсуна мог иметь дела с нищими из Скампии — самого злачного района Неаполя. Района, где в открытую и безраздельно орудует одна из итальянских семей — Каморра. Района, где царит насилие, беззаконие, наркотики и «закон джунглей». Дыхание наконец восстановилось, сердце тоже успокоилось и больше не пытается выскочить из груди. Тсуна возвращался к своему обычному равнодушному состоянию: после наказания — которое, как потом сказал Кокэцу-сан, длилось целых полтора дня! — у и так весьма сдержанного и замкнутого Тсуны появились огромные проблемы с эмоциями. Их просто не было. Не было — и всё, баста. Ни радости, ни счастья, ни грусти, ни сожаления. Вообще ничего. Исключениями были только уничтожение Эстранео и вот такие ночные кошмары. Лишь в такие моменты Тсуна вспоминал, что же такое эмоции и как их испытывать. И он сам никак не мог понять — рад ли он этой недавно приобретённой черте. С одной стороны, его жизнь поблекла, утратила практически все краски, а с другой — ну не в сказке же он живёт! Разве эта безэмоциональность не повышает его шансы на выживание? Кроме этого была куча других проблем. Например, само пребывание в чужой, далёкой и весьма враждебной Италии. Как же хочется домой, в родную Японию! Хотя бы потому, что больше идти некуда. Да и чем дальше, тем с большей тоской Тсуна вспоминал свою небольшую, но уютную комнату с собственной кроватью, застеленной чистым и пахучим постельным, и книжной полочкой, где корешок к корешку стояли разные книги. Или светлую гостиную, где можно часами сидеть на мягком диванчике перед телевизором, смотря разные передачи и неспешно почитывая книги, листая печатные страницы и вдыхая запах краски. Или родную кухню с небольшим деревянным столиком, на котором стабильно четыре раза в день стояла вкусная горячая еда и чашка с ароматным чаем, от которого обязательно подымался пар. Или хотя бы в свою комнатушку в Эстранео. Ещё одной проблемой был Кёя, который — вопреки стараниям и усилиям самого Тсуны — с лёгкостью рассорился с местными уличными мальчишками, держащими улочки Неаполя под своим контролем — точнее, прислуживающих семье Каморра — из-за чего те теперь никогда не упускают шанса лишний раз проучить «поганых чужаков». И Тсуне, как старшему, ответственному и защитнику Кёи, достаётся и за себя, и за малого. Чёртов несдержанный, взбалмошный мальчишка! Порой Тсуна вообще жалел, что взял себе такую головную боль — как будто своей мало было. Порой, но не в такие моменты, как сейчас, когда Кёя доверчиво жмётся к нему в поисках тепла и защиты. Взгляд Тсуны останавливается на собственных руках, гладящих мальчишку по голове, цепляется за грязно-белую ткань бинтов, едва видную в темноте. Забинтованные пальцы путаются в чёрных волосах, перебирают жестковатые то ли от природы, то ли от грязи прядки. Это странным образом успокаивает. Тсуна вновь забывается беспокойным сном, чтобы на рассвете пойти на поиски и добычу еды. Наличку, которую он не успел потратить на дом и еду — которую тут же надо съесть, иначе отнимут! — уже отобрали местные мальчишки, привычные к борьбе за выживание. Тсунаёши это искусство только начинает постигать. — Тсуна! Тсуна! — налетает на него Кёя. Мальчишка напуган, встревожен, совсем на взводе. — Я… Я… Тсунаёши и нахмуриться не успевает, как слышит голоса местных мальчишек. Всё и так ясно: Кёя в который раз перешёл им дорогу. — Беги в укрытие, — только и бросает он, отстраняя от себя мальчика. Кёя сомневается, чувствует себя виноватым, но под грозным взглядом карих глаз отступает, слушается, убегает прочь изо всех сил, что ещё есть в его маленьком, хрупком, тщедушном тельце. — Снова ты? И малой твой снова сбежал? — местная ребятня окружает его, и Тсуна прекрасно знает, что сопротивляться бессмысленно. — Да. Прошу простить его, — Тсуна кланяется, хоть и знает, что Кёю не простят. Но его, Тсуну, бить будут меньше. Вообще-то, Тсуна планировал что-то вроде союза с ними, или просто временно вступить в их ряды ради каких-никаких постоянных ночлега и еды. Ведь выживать вместе — намного безопаснее, особенно если учесть нулевой опыт выживания Тсуны и Кёи. Они оба многому бы могли научиться у местных. Тем более, что учиться Тсунаёши любит и умеет. А вот чему учиться — дело десятое. Брезгливость и «нравственность» из него вытравили ещё в Эстранео. Тсунаёши, как и мальчишки, говорит по-итальянски — в Италии же! Хотя с Кёей он говорит на японском — и по-японски сдержан и вежлив. Его этот контраст по-своему смешит, однако в глубине души мальчик понимает, что ни итальянцы, ни тем более японцы такое сочетание не оценят. О, как же сильно отличается его манера говорить от привычки итальянцев размахивать руками, хлопать собеседника по спине и плечу или — что хуже всего! — обниматься и расцеловываться. Конечно, Тсуне, как ребёнку, в Японии позволялось очень и очень многое, но это не означает, что он не видел, как сдержанно и спокойно ведут себя взрослые. И конечно же, он, как любой ребёнок, перенимал эту манеру. И тут на тебе: итальянцы воспринимали сдержанную вежливость как личное оскорбление! Правила этой «игры» меняются так быстро, что Тсуна едва успевает их понимать, не то, что следовать им! Он — ребёнок, проведший первые шесть лет своей жизни в Японии в безопасности и достатке и пропитавшийся насквозь домашним уютом, а потом резко на полгода погружённый в теневую и опасную Италию и итальянскую культуру, итальянское общество. Он легко и с удовольствием впитывает в себя всё новое, незнакомое и интересное, но абсолютно не знает, как совместить что-то настолько разное, непохожее. Тсуна уже не знает, японец он или итальянец. Особенно если учитывать его великие сицилийские корни, о которых ему нередко твердили в Эстранео. О, а эта уличная жизнь одним днём, когда захотел есть — пошёл и украл. Еду или деньги, чтобы её купить. Разозлился на кого-то — вот так просто накинулся на человека с кулаками. Если сил хватит, конечно. Как же это не похоже на наставления матери о том, что он должен вырасти достойным членом общества! Когда его пару раз бьют в живот, а потом ещё пинают по рёбрам, Тсуна только судорожно выдыхает сквозь зубы. Когда мальчишки в наказание за поведение Кёи тушат сигареты о его загривок, единственное, что издаёт Савада — полузадушенный всхлип. Когда его оставляют валяться в грязном, вонючем переулке, Тсуна чувствует лишь усталость и тоску. Он хочет домой. Где тепло, сухо, безопасно и нет боли. Где не надо бороться за выживание, еду и протекающую крышу над головой. Вот только есть ли у него этот самый «дом»? Тсунаёши неспешно приподнимается, хватается за неровную грязную стену, опирается на мусорные мешки и баки. Ему нужно найти Кёю. Иначе этот глупый мальчишка вновь найдёт приключения. Между прочим, на его, Тсуны, попу. Или шею, которая теперь болит и кровоточит. И которая требует медикаментозной обработки — хотя бы смазать спиртом или перекисью да бинтом замотать. Тсуна тяжко вздыхает и начинает свой долгий путь к укрытию.