Хороший брат

Боль. Слёзы. Страх. Отчаяние. Растерянность. «Что мне делать?» Тсунаёши стоит посреди умирающей базы, тянет руки вслед ЕМУ и совершенно не знает, как поступить. Люди, которых он знает, с которыми прожил целых полгода, умирают один за другим. С ними умрёт и ОН. «Что мне делать?» Хочется сесть прямо тут, расплакаться в голос и спокойно дождаться своей смерти. Но ведь Кокэцу-сан сказал… «Кокэцу-сан через десять минут умрёт. Если ещё не…» — хмыкнула гиперинтуиция. По крайней мере, Тсуна надеялся, что это была она. Иначе дела его ещё хуже, чем он может представить. Вроде бы, кто-то рассказывал о болезни, когда человек сам с собой разговаривает… — Заткнись. Заткнись. Заткнись, — прошептал мальчишка, но слова утонули в грохоте. Кажется, кто-то проломил парочку стен недалеко от Тсуны. И кому они, спрашивается, мешали? Для Тсунаёши это стало сигналом к действию. Он сжал кулаки и, резко развернувшись, побежал в указанном ранее направлении. Кокэцу-сан хотел, чтобы он сбежал отсюда и жил. Любой ценой, любыми средствами. И он пообещал Кокэцу-сану, что выполнит эту просьбу. Он должен… Слёзы застилают глаза, из-за чего бежать приходится не разбирая дороги. Камень на пути мальчика. Резкая боль прошивает грудь и живот. Столкновение. Вскрик. Падение. Боль. Слёзы льются ещё сильнее. Мальчик с трудом поднимается на четвереньки, прижимается лбом к холодному полу. Боль и горе утраты переполняют его, душат, заставляют задыхаться. Хочется завыть раненым зверем. Хочется самому разнести всё, что только попадётся на глаза. Хочется донести свою боль до всех и каждого, заставить их прочувствовать её на своей шкуре. Гиперинтуиция печально и скорбно хмыкнула, но промолчала. Ну и пусть. Тсунаёши и без неё знает… Знает, что ЕГО больше нет. Что ОН больше никогда не подарит свою улыбку и неловкую ласку. Больше не пожурит, мягко ероша волосы. ОН больше не поддержит, не подскажет верный путь. ОН ушёл и больше никогда не вернётся… Тсуна давится всхлипами и рыданиями, не в силах даже просто дышать или плакать по-нормальному. Из горла вырываются только сдавленные, невнятные звуки — не всхлипы, не хрипы, не скулёж. Всё тело трясёт. Горькое «Что мне делать?» чередуется с надрывным «Почему?!» «Это был ЕГО выбор, ЕГО решение. Ты ничего не мог с этим поделать», — скупо подмечает чувство. Если бы у него были плечи, оно бы совершенно точно бы пожало ими. Определённо. Но от этого Тсуне не легче. Ни капельки. Он должен уйти отсюда и жить дальше, но сил нет даже встать, не то что куда-то бежать и как-то выживать. «Ты пообещал ЕМУ, что не сдашься, выживешь. И так ты держишь обещание, данное самому дорогому человеку?» Тсуна в очередной раз всхлипнул и медленно поднялся на дрожащие ноги. Стоять тяжело, идти — тоже. Шаг. Второй. Третий. Нет, идти легче, чем просто стоять. Наверняка тоже что-то из законов природы (рассказ про яблоко и учёного, рассказанный одним учёным, Тсуне очень понравился). Шаг. Ещё. Ещё. И ещё. Тсунаёши невольно срывается на бег. Медленный, шаткий, но — бег. В боку колет, тело ещё болит от вчерашнего эксперимента. Руки дрожат, ноги вот-вот подогнутся. В груди всё болит, ноет и печёт. Тошнит. Щёки обжигают слёзы, которые потом забиваются в рот. В голове такая каша из воспоминаний, что там даже нет места мыслям. И только при очередном воспоминании о ласковой улыбке и надёжных руках проносится одинокая мысль, неосознанно слетающая с губ: — Я один. Я снова один. Сам по себе. Сам за себя. Сам. Сам. Сам… Несомненно, учёные Эстранео были далеко не самыми хорошими людьми, которые причиняли ему и другим подопытным много, очень много боли, оставляя на память пережившим очередной опыт новые шрамы — у Тсуны практически полтела в таких — но именно его эти люди принимали и заботились о нём, как могли, как умели. Даже пытались воспитывать и учить! Так что как ни крути, а Тсунаёши и сам привязался к ним. Несмотря на вечную боль. Но Кокэцу-сана он, несомненно, любит больше всего! Любил… Тсунаёши в попытке вытрясти ненужные сейчас мысли так резко мотнул головой, что она аж закружилась и мальчик потерял ориентацию в пространстве и споткнулся. Через пару секунд всё вновь было в порядке — насколько это было возможно в его ситуации — но он не мог не признать, что подобные «фокусы» заметно снижают его шансы на выживание. Впредь следует быть осторожнее и осмотрительнее. Тсунаёши внимательно прислушивается (насколько это возможно при визжащей сирене). Его попытки — чисто благодаря гиперинтуиции, но никак не слуху — увенчиваются успехом: в соседнем помещении он находит жутко злого мужчину в официальном светлом костюме, залитом кровью. Тсуна осторожно, украдкой, из-за угла заглядывает в помещение: мужчина склонился к выступу между стенами (порой у помещений Эстранео было весьма странная форма) и что-то недовольно говорит, пытается протиснуться, мечом старается что-то или кого-то достать. Вспыхнувшее на мече Пламя осветило забившегося в этот самый выступ мальчишку. Весьма знакомого мальчишку. — Проходи, Тсунаёши, чувствуй себя, как дома, — усмехается мужчина, подталкивая мальчика в помещение. Тсунаёши оглядывается, ёжится, испуганно сжимается. — Ну-ну, малыш, не нужно бояться. Лучше иди сюда, — учёный подходит к операционному столу, пододвигает к нему стул. — Ну же, давай, смелее, — указывает на стул. — Сегодня я покажу тебе кое-что важное. Тсуне страшно, чувство внутри напряжённо звенит, но он послушно залазит на стул. И удивляется: стол уже занят. На нём лежит какой-то ребёнок, немногим старше Хикару. Средней длины — для мальчика — чёрные волосы растрёпаны, тонкие губы искусаны — видимо, от боли — глаза закрыты, но Тсуна готов поспорить, что у незнакомого мальчика азиатский разрез глаз, маленькое тельце одето лишь в коротенькие шорты, что, естественно, не скрывает множество шрамов и просвечивающиеся, тоненькие голубенькие ниточки-вены под бледной кожей. Мальчик кажется Тсуне безумно хрупким, только коснись — и рассыплется. — О, заинтересовался? — довольный голос заставляет Тсунаёши вздрогнуть и испуганно вскинуть взгляд — он уже забыл о мужчине, что привёл его сюда. — Этот мальчик — наш предыдущий любимец. До того, как ты, Тсунаёши, попал к нам, именно он был самым интересным образцом. Настолько интересным, что заслужил себе имя, — мужчина произносит эти слова с гордостью, которую Тсуна никак не может понять. — Заслужил… Имя? — мальчику хоть и страшно, но всё равно интересно. — Да, Тсунаёши. В Эстранео образцы должны заслужить себе право на имя, — хмыкает тот. — Поскольку ты с самого начала был особенным, мы просто оставили тебе твоё имя и не стали даже давать номер. Но остальных подопытных мы сначала нумеруем, и только потом даём имя. Если они его заслужили, конечно. А таких, поверь, было немного. Тсуна вновь ёжится. Ему жутко от подобных рассказов, но и не слушать он не может. — Его имя — Кёя. Как ты мог догадаться, вы с ним что-то типа земляков. Он тоже японец. Родители малыша влезли, куда не следовало, перешли дорогу большим людям и, как следствие, были убиты. Мы всего лишь подобрали мальчишку, не дали ему сдохнуть от голода или в пасти бездомных голодных псин — он слишком мал, чтобы суметь выжить в одиночку, — будто оправдывается мужчина. — Ты уже постарше, наверняка смог бы, но не настолько маленький мальчик. Понимаешь? Тсунаёши понимал. Понимал лучше, чем ему самому хотелось. Перед его глазами так и стоял малыш Хикару. Учёный прав: как бы ни был жесток этот мир, Тсуна уже был достаточно взрослым, чтобы хотя бы попытаться в нём выжить, но такие годовалые или двухлетние малыши, как Хикару или этот Кёя — ни за что бы ни смогли. На пару мгновений Тсуна почувствовал себя умудрённым жизнью стариком. А ведь ему семь исполнится только через пять месяцев… — Чем же он… Заслужил себе имя? — поспешил перевести тему Тсуна. Чем меньше он вспоминает и думает о брате, тем больше шанс, что о нём не узнают. Он сумел выбить свободу маме, а уж она должна присмотреть за оставшимся дома — теперь единственным — сыном. По крайней мере, Тсуна на это очень надеется. — О, в мальчишке скрыто невероятно сильное Пламя Облака! — учёный с радостью подхватил новую тему. — Однажды его имя наверняка прогремит на весь мир мафии. Если его не убьют раньше этого момента, конечно. Тсуна молча дёргает плечами. Ему жутко слышать о предположительной смерти такого малыша. А у него самого в воображении отрастает борода и седеют волосы. Этакий «психологически» почти-старик. Мальчишка всё ещё безучастно лежит, лицо его совершенно безмятежно — будто не о нём тут говорят — и до Тсуны только сейчас наконец доходит, что он спит. Крепко-крепко. Под какими-нибудь препаратами. «Собственного изготовления» Эстранео, ага. — Эй… Он в порядке? — всё-таки спрашивает Тсунаёши, обеспокоенно смотря на мальчика. — А что ему сделается? — искренне удивляется учёный. — Конечно в порядке. Просто погружён в сон, — пожимает плечами. — Ты лучше подумай, зачем ТЫ здесь. Тсунаёши боится об этом думать. Потому что парочка идей у него есть, и они ему абсолютно не нравятся. — Что же ты молчишь, малыш? — усмехается мужчина и показательно качает головой. — Ай-яй-яй! — ещё немного и — Тсуна уверен — погрозит пальцем. — Нехорошо молчать, когда тебя спрашивают, по крайней мере — твоя семья. Впрочем, неважно, — от шутливости мужчины резко, совершенно неожиданно для непривыкшего к таким переменам настроения Тсунаёши, не осталось и следа. — Как ты уже мог понять, сегодня ты здесь в качестве не подопытного, а учёного. Поздравляю с дебютом, — улыбается мужчина — а в глазах у него лишь холодный интерес — и тут же добавляет, — дебют — это первое, порой даже пробное выступление на новом поприще. Первой реакцией Тсуны было желание спросить, что такое «поприще», но потом он вспомнил, что это «область деятельности». То, чем человек занимается, проще говоря. Второй — поинтересоваться, перед кем это он собирается «выступать». Но этот вопрос мальчик посчитал немного несвоевременным, поэтому промолчал. И только потом попытался уловить суть сказанного. Через некоторое время осознание электрическим зарядом прошлось вдоль позвоночника, заставило тело содрогнуться. — В-вы в-ведь н-не… — заикаясь, выдавил из себя Тсунаёши. Мужчина хмыкнул: — Я — да. И ты тоже — да, — мужчина протягивает Тсуне скальпель — сверкающий, опасный, острый даже на вид. Все краски схлынули с лица мальчика, хотя он этого, естественно, видеть никак не мог. Тело начинает бить — пока — мелкая дрожь: Тсуна прекрасно помнит ощущения, когда тебя режут, до мельчайших, незначительнейших мгновений, все оттенки боли. — Ну же, малыш, — тоном змея-искусителя тянет мужчина, ещё настойчивее протягивая «орудие труда». Вот только Тсунаёши — маленький мальчик шести лет, только недавно начавший познавать мир мафии и ещё не испорченный им — не готов делать то, что от него сейчас хотят. Он боится причинять боль другим, потому что постоянно чувствует её на себе. Он вообще ненавидит насилие в любых его проявлениях. У него у самого почти такой же малой брат, в конце концов! Поэтому он отшатывается от мужчины и его руки со скальпелем с выражением полнейшего ужаса пополам с недоверием на лице и громким вскриком «Хи-и-и?!» и, что весьма закономерно, с грохотом падает со стула. — Тсунаёши, — голос у мужчины тихий, ровный, с хорошо заметными угрожающими нотками, глаза впились взглядом, будто две ядовитых змеи, — это последнее предупреждение. Никому из подопытных не позволяется нарушать приказы. Никому. Даже тебе. Тсуна сжимается в комок, трясётся, но упорно мотает головой, отползает от стола. — Отказываешься, — равнодушно хмыкает мужчина. — Надеюсь, ты готов понести наказание. Тсуна на пару мгновений зажмуривается, а потом отрывисто кивает, быстро, энергично, чтоб не успеть передумать. Ему страшно. Его самого ещё ни разу не наказывали. Но он слышал от Кокэцу-сана, что делают с теми, кто отказывается повиноваться. — Да будет так, — пожимает плечами мужчина. — Ты сам выбрал этот путь. — Да чтоб тебя! — крик вырывает Тсуну из далеко не самого приятного воспоминания, и мальчик действительно благодарен за это. Но увиденное заставляет его зло сцепить зубы и сжать кулаки: мужчина достал пистолет и наставил на мальчика, забившегося в углубление в стене. Кёю. — Вылезай, дрянной мальчишка, чтоб я смог убить тебя по-человечески, а не пристрелить, как вшивую шавку! — кричит мужчина. Тсуна видит испуганное лицо мальчишки и вновь думает о брате, оставшемся в далёкой Японии. Хикару тоже угрожали убить. Тсунаёши тогда смог его защитить. Сможет ли сейчас защитить Кёю? Да и нужно ли это ему? Даже если и спасёт, что дальше? Что он будет делать во враждебной Италии с двухлетним ребёнком? Ему бы самому как-нибудь выжить… Мужчина теряет терпение и начинает обратный отсчёт от десяти. И у Тсунаёши больше нет времени на раздумья, у него считанные секунды для принятия решения: будет ли он спасать мальчика или же позволит погибнуть. Впрочем, Тсунаёши прекрасно знает, что решение принято уже давным-давно. Потому что у Тсуны почти такой же маленький брат. Поэтому рюкзак, собранный заботливым Кокэцу-саном, легко соскальзывает с плеч на пол, открывается, и из него извлекается двадцатисантиметровый кинжал, как раз лежащий на самом верху: Кокэцу-сан был ещё и очень предусмотрительным. Кинжал легко и бесшумно скользит из чехла, удобно ложится в маленькую детскую руку. Тсуна пытается думать о том, как спасти мальчика, Кёю, а не о том, как его нагонит «отходняк». В конце концов, когда он убил напавших на его семью, по-настоящему осознал он это только через три месяца, уже в Эстранео, тогда его и накрыло… Ох и рыдал же он на груди Кокэцу-сана… Тсуна тихо подкрадывается к мужчине, всё ещё считающему вслух. Тот его, естественно, не видит. Как и Кёя, испуганно смотрящий широко распахнутыми глазами только на дуло пистолета. Мужчина произносит «Три!», Кёя жмурится от страха, Тсуна приседает, напрягается, подбирается весь, как сжатая пружина. Чтобы в следующее мгновение распрямиться, подпрыгнуть, уцепиться за плечи, подтянуться и с силой провести лезвием по чужой шее. Счёт «Два!» захлёбывается в крови. Мужчина падает на бок, Тсунаёши, не успевший спрыгнуть с него, больно ударяется локтём и плечом. Мальчик, Кёя, услышав странные звуки, распахивает глаза и смотрит на них. Тсунаёши поднимается. Кровь на его руках тёплая, свежая, мокрая, красная-красная. Он не чувствует гордости или самодовольства. Лишь отстранённость и противный, липкий холод в животе. Как завещал Кокэцу-сан. Он молодец. Он поднимает глаза на мальчика. — Ты хочешь жить? — мальчик ёжится, жмётся в комочек, и у Тсуны сердце щемит от того, что это мог быть его брат. — Если ты хочешь жить, если готов ради этого выживать, то идём со мной, — Тсуна слегка наклоняется вперёд, протягивает руку, но не лезет в укрытие мальчишки. Кёя испуганно смотрит на него, на протянутую руку, жмурится, но осторожно, опасливо тянется к нему и влаживает свою маленькую ручку в его, окровавленную. — Хочу. Жить, — произносит Кёя и внимательно смотрит в глаза. По-взрослому. — Я тоже хочу жить, — кивает Тсуна и аккуратно сжимает маленькую ручку в своей. — А раз цель у нас одна, то к ней можно идти вместе. Гремят взрывы, падают куски стен и потолка, сирена всё так же воет, но Тсуна бежит, за руку тянет за собой Кёю и не может не думать о том, что по жизни гораздо легче идти, сжимая чью-то руку. Не так страшно. И одиноко. Даже если это ребёнок, который ещё младше тебя. И Тсунаёши обещает себе, что он «подарит жизнь» этому малышу. Хотя бы в память о Кокэцу-сане. В конце концов, и он, Тсуна, и Кёя — части одной семьи. Эстранео. И Тсуна обязательно позаботиться о последнем, что осталось от его семьи. Кёе.