Треугольник

      Стоя напротив зеркала, я достала из сумочки щетку для волос и стала причесываться. Сидевшая рядом Алла внимательно смотрела на меня, следя за каждым движением. Расчесав волосы я взялась за шпильки и принялась укладывать их в привычную ракушку, и на лице девушки ясно отразилось страдание.       — Ну что вы!.. Прятать такую красоту! — вырвалось у нее.       — Не будешь ведь так ходить! — усмехнулась я и спросила. — Так тебе не нравится?       — Нравится, очень нравится, — поспешно ответила она, оценивающе смотрела она. — Освобожденные скулы сразу же показывают, насколько они высокие, а шея — насколько она изящная. И черты лица делаются как будто крупнее. А глаза на открытом лице кажутся больше и ярче, распахнутые, сине-серые, с лиловатым оттенком… Как фиалки…       Искренность восхищения Семенчук подкупала. Приятно было чувствовать себя не полковником полиции, а просто женщиной. С довольной улыбкой я одернула любимую ярко-красную блузку и потянулась к своему строгому черному пиджаку.       — Не сердитесь, — тихо сказала Алла, — но на службе все считают вас немного сухарем. Всегда ровная, слегка отстраненная, вежливая, никаких ярких эмоций. И кофточки, которые вы всегда носите, они у вас почти однаковые. Но теперь-то знаю, какой костер полыхает под вашей белоснежной блузкой. Я считала, что вы любите консерватизм и не только в одежде…       — Будь моя воля, — призналась я. — С удовольствием натянула бы на себя огненно-красное платье с большим вырезом, ремень широкий на талию и босоножки на тонком каблуке!       На секунду девушка просто онемела, услыхав это заявление, а потом робко сказала:       — Но ведь можно купить или сшить такое. В чем же проблема?       — Во всем, — засмеялась я. — На работу его не оденешь — не по статусу, а больше я никуда не хожу. Так что таскать мне до конца лет форму, темные костюмы и так называемые приличные блузки. Представляешь реакцию наших, если бы я в наряде с декольте явилась?       — У-у-у! — прогудела Семенчук, потом, придирчиво осмотрев меня, подошла и немного поправила воротник блузы. — Простите… Насчёт Никиты вы правильно решили… Но я вас к нему одну не пущу! Не пущу!       — Нет, Алла. Я тебе верю, но должна опросить и его. Такова моя профессия.       — Одну я вас не пущу. Я поеду с вами.       — Хорошо. Поедем вместе, — согласилась я. — Только быстро собирайся.       — Да, поняла, — ответила она. — Я сейчас…

***

      Вместе с Аллой мы приехали на встречу с Никитой к нему домой. В уме я заранее заготовила речь, но стоило мне встретиться с ним как все заготовленные слова вылетели из головы разом.       В роскошном махровом халате, волосы мокрые, на лице, как всегда, улыбка, он поцеловал нам руки, проводил на кухню, открыл коробку конфет, предложил коньяк от которого мы вежливо отказались и заварил чай, а затем очень внимательно, не прерывая, выслушал мою речь и рассказ Аллы. Я пыталась быть суровой, но получалось плохо. Под взглядом Никиты я превращалась в трепещущую самку.       — Солнце, — ласково улыбнулся он, когда поток слов иссяк, — Твое негодование представляется вполне обоснованным. Но я не хочу упустить возможность отчасти оправдаться. Тебе не кажется, что будет справедливым выслушать и вторую сторону, то есть меня?       Я кивнула:       — Говори.       Разлив свежезаваренный чай по чашкам мужчина начал рассказ. В его интерпретации ситуация выглядела по-иному. Да, они с Альбиной действительно приехали вошли вдвоем в подъезд, где на нее напали. Но ее там уже ждали и напали сразу же, потом нападавший убежал вверх по лестнице. Лица преступника он не видел… На этом месте повествования Никита обратился ко мне:       — Каюсь, грешен, решил что Альбина убита и ей уже нельзя помочь. Испугался и убежал. Наутро глубоко раскаялся в содеянном и был рад что она только ранена. Вы не можете себе представить, как я ругал себя за совершенный поступок…       Хозяин дома продолжал говорить небрежно поигрывая поясом от халата, а я поймала себя на мысли, что мне это все равно… Я выпила всего лишь пару чашек чая, а голова закружилась так, словно во мне было уже полтора литра шампанского.       Теплые волны побежали от низа живота, я провела рукой по горлу и, зацепившись пальцем за вырез кофточки, будто бы случайно оторвала вторую пуговицу — верхняя была расстегнута. Я поймала любопытный взгляд Никиты, затем Аллы, и мне стало страшно… Потому что я никогда и никого так не хотела, а в потемневших от страсти глазах их увидела, что никто и никогда не хотел так меня.       — Пойдемте в… комнату, — срывающимся голосом предложила я. — «Что это?» — мелькнуло в голове.       — Коньяк брать? — спросила Семенчук, блузку которой целенаправленно расстегивал Никита.       — Не надо, — гортанным голосом ответил Никита и взял меня за локоть. Прикосновение его пальцев прожгло меня насквозь, красный туман метнулся в глазах, и со сдавленным стоном я крепко обхватила его шею.       Я не помню, как мы оказались в комнате… Красный туман жег нестерпимо, он обвивал меня, заставлял тело выгибаться в сладкой истоме… Каждое прикосновение вызывало бурю, и я до крови кусала губы, чтобы не закричать…       Никита сбросил халат и нежно обнял меня, его массивное плечо оказалось передо мной, и я вцепилась в него зубами, между тем как Семенчук впилась поцелуем мне в спину. Одной рукой она обхватила меня за талию, а другой нахально расстегнула мне брюки и нырнула под тонкую ткань, сразу безошибочно нащупывая чувствительный бугорочек.       Мое тело послушно льнуло к теплым рукам, к источающим тепло и радостное волнение людям. Радость эта пьянила, туманила сознание… Я застонала, непроизвольно подаваясь бедами к ее руке, такой нежной и умелой…       Ладони Никиты обхватили мне грудь и стиснули так сильно, что я вскрикнула. Он резко толкнул меня, и я упала на постель. Я и не заметила, как осталась без одежды. Мои любовники ловко и быстро управились с пуговицами и застежками. Они мучили меня со знанием дела, пальцами, языками и членом, заставляя меня стонать и вскрикивать. Я покорно следовала их приказам и была вся в их власти. Три тела сплелись в одном невыразимом бешенстве экстаза. Страстно хотелось, чтобы это блаженство не прекращалось…       В какой-то момент Никита лег на спину, заставив меня оседлать его член, и ритмично двигаться вверх-вниз. Алла устроилась рядом встав на колени и бесстыдно лаская свою грудь.       — Оседлай меня, — решительно приказал он ей.       Семенчук вздохнула и передвинулась, поставив колени по обе стороны от его головы. Никита обхватив пышные бедра Аллы и усадил ее себе на лицо. Ее рука опустилась между ног, пальцы раздвинули губки, широко развела складочки прямо над его ртом. Я увидела как сильный язык Никиты скользнул по пульсирующему клитору Аллочки. Закрыв глаза, она наслаждалась прикосновениями языка к нервно пульсирующей плоти.       Медленно открыв глаза она потянулась ко мне и, вытянув руки, она накрыла ладонями мои груди, ущипнула чувствительные соски. Я выгибалась под ее прикосновениями и радостно застонала, не подозревая, насколько чувствительное у меня там место. Затем Алла кончиком языка добралась до моей груди, обвела оба соска, задержалась на шее и, помедлив, впилась губами мне в рот.       Загорелые руки Никиты обвили мои бёдра и немного приподняли. Он вышел до самой головки, а потом всем телом загнал член обратно. Снова. И снова. Кровь прилила к голове, руки раскинулись в стороны. Я только и могла, что принимать их страсть. Только принимать, осознавать и чувствовать. По всему телу пробежала дрожь, как от удара током. Мучительное блаженство охватило меня.