Занесло

*** POV Освальд Кобблпот. - Зад приподними. - Что?.. Только стоит полусонно сомлеть от чего-то приятного! Нет, он точно издевается, факт. А, понятно. Ну, здорово… В бок намекающее ткнулась небольшая жесткая подушка. Ольга украшала, к этому часу уже разобранную, постель целой «китайской горкой» таких. Мне они матрешек напоминали, выстроенных в ряд от мала до велика, в ее исполнении до потолка, наверное, ей тоже. Стоило сказать, чтобы она завязывала с этим раз и навсегда немедленно, как ее знание английского стремительно уменьшалось до полного отсутствие хотя бы проблеска хоть какого-то понимания. Так и стало понятно, что все она понимает, но молчит, как их знаменитая собака Павлова. Я поделился своим наблюдением с Эдом, выдавшим отличную мысль – это можно будет при случае использовать, слив при ней дезинформацию. Мысль отличная, в будущем могла пригодиться (просто так Ольга бы не стала рисковать местом из-за, якобы, незнания языка), но от горы «матрешек» приходилось страдать дальше. Пострадать и сейчас, буквальнее некуда. Стоило опуститься на треклятую подушку, как я почувствовал себя еще более голым, чем был до этого. Еще более беззащитным, несмотря на то, что был уже и связан, и привязан, лишен власти над собой. Открытым донельзя. А еще стало жутко неловко, стыдно, лежать так, лицом вниз, с задранной высоко кверху голой задницей. - Компенсируешь эффект одной розги? – зло и несчастно поинтересовался я, пряча запылавшее лицо в сгибах рук. - Как и то, что высеку тебя на это раз по мягкому месту. Да, так будет побольнее. – довольно усмехнувшийся Эд крепко хлопнул меня по заду, через пару ушедших на раздумье секунд еще раз и еще, по одной ягодице, по другой, посередине. - Мне уже больно! – жалобно застонал я, не прошло и минуты. Скрывая тем то, что стон был вызван удовольствием, таким, что голова кругом пошла. Вся ситуация в целом… боль, от которой не было больно… подчинение, покорность, утрата контроля… его рука… ласково погладившая после моих слов… На этом я себя с головой и выдал, застонав с мукой, но не от боли, а от желания большего, просительно подаваясь этой самой сводящей с ума руке навстречу… Точно желая меня добить, Эдвард дразняще провел пальцами в ложбинке между ягодиц, нежно приникнув к одной из них губами. Нельзя же так!! Я и без того был настолько возбужден, что, надеюсь, хоть это заставит Ольгу убрать свои драгоценные «матрешки», а еще лучше выкинуть их к чертям собачьим! - Так мне остановиться? Оттрахать тебя и все? Вопрос стал настолько неожиданным, что я не заметил, как взмолился об обратном. Дожили… - Только не очень больно, ладно, ну пожалуйста, Эд, пожалуйста… - Это наказание, Освальд. Должно быть больно. - Хорошо… - уронил я обратно голову, вскинувшуюся ранее вверх от удовольствия. Зачем тот уходил в ванну, довольно надолго включая воду, стало понятно, когда Эд вернулся и пару раз взмахнул розгами, стряхивая с них лишнюю. Это все безумие какое-то… Но как же оно мне нравится!.. Нравилось смотреть на него при этом, видеть, как он приближается, замахивается, как опускает пучок розог на мой покорно подставленный для порки приподнятый зад… На этом глаза закрылись, зажмурились до рези, до слез, бедра неконтролируемо подскочили. Как же стало больно!! Следующий удар был такой же силы, но по другой ягодице. Опять по той, снова по этой. Посередине, посередине, сбоку слева, посередине, справа… Я не хотел кричать, но заорал ударе на одиннадцатом. Не просто заорал, еще и, захлебываясь слезами, умоляя простить меня, клянясь, что больше так никогда делать не буду! Эдвард остановился, перестав сечь меня, но не сразу перестал я – елозить по подушке, в стремлении уйти от ударов зверски жалящих розог. Не удивлюсь, если до крови, или это все еще вода с них? Не привяжи меня Эд, давно бы машинально хватался руками за безжалостно наказываемое место, мешая ему меня пороть. - Как ты не будешь делать? За что мне тебя простить, Освальд? - Я просто хотел, чтобы ты хоть немножко поревновал меня, вот и все! Поэтому и крутился, как ты выразился, и на шаг от дона Фальконе не отходил! – когда я смог говорить, кое-как отдышавшись, когда уже только всхлипывал и изредка постанывал, слова признания своей перед ним вины хлынули рекой. – Я никого раньше не любил, а ты да… - Освальд... Вот это он меня сейчас стегнул, вопреки растерянности, радости и нежности в голосе, в глазах потемнело, собственный крик показался чужим, слышимым со стороны. Вот как он мог бы сечь меня с самого начала… - Эд, прости, я больше не буду… - вновь захлебнувшись слезами, раз в тысячный повторил я. Мне известно, что такое боль. Но эта… она была не такая, как все ее виды, мне прежде известные… Из-за нее было стыдно и хотелось плакать, но из-за слез стыдно не было… становилось лучше… с ними вместе что-то уходило, что-то плохое, из-за чего было по-настоящему больно… И кричать стыдно нисколько не было – несдерживаемым криком я просил о прощении, а от такого всегда становится легче. - Наказан ты достаточно. – холодно констатировал Эд, кидая поредевший пучок частично изломавшихся розог куда-то в угол. А потом порывисто шагнул вперед, опустился рядом со мной на пол и втянул в самый нежный, чувственный, самый головокружительный поцелуй, который когда-нибудь между нами был. *** POV Эдвард Нигма. Когда я узнаю, что он всего лишь хотел вызвать у меня ревность, с души как будто падает камень. Голос невольно вздрагивает, когда я произношу его имя, но последний удар я наношу не сдерживаясь, чтобы больше неповадно было, и только потом отбрасываю изрядно измочаленные розги в сторону. После просто опускаюсь около него на пол, на колени, и целую, целую, и, кажется, нет, точно, таких поцелуев у нас не было еще никогда. Столь нежных, с солёным вкусом его слёз, которые так хочется стереть. Как и все это недоразумение. Пытаюсь отстраниться, но он меня не отпускает, весь, душераздирающе жалобно постанывая, тянется следом. Наверняка, будь у него сейчас развязаны руки, вцепился бы в меня мёртвой хваткой. Кстати, и правда, пора его освободить. С трудом отрываюсь от его губ, чем вызываю стон недовольства, Освальд продолжает тянуться ко мне, но я мягко касаюсь его щеки и, пообещав вернуться через миг, приподнимаюсь и начинаю поскорее развязывать галстук на его руках. Вскоре они уже свободны, и я нежно касаюсь губами все-таки оставшихся покрасневших отметин на коже, отчего Освальд чуть слышно вздыхает, с каким-то неимоверным душевным облегчением, чуть улыбается и прикрывает заплаканные, ясные, будто у ребенка, глаза. Трепетно провожу дорожку из поцелуев по его ладоням и запястьям, с предельной осторожностью, почти невесомо, начиная ласкать кончиками пальцев отхлестанные розгами, такие горячие от прилившей к ним крови, сверхчувствительные сейчас полушария. Освальд трепещет от этого, я тоже. При соприкосновении с каждой крепко вспухшей длинной багровеющей полосой. До завтра они пройдут, спадут, местами останутся лишь синяки, не хотел же я причинить ему вреда, но сейчас как, должно быть, ему больно. Бедный мой глупыш, если бы я только знал! Постепенно перебираюсь на кровать и оказываюсь прямо на его все еще приподнятых подушкой бедрах, плавно опустившись сверху. Освальд лишь недовольно ворчит, когда моя одежда касается его обнажённого тела, ему явно не нравится, что я не раздет, но ничего, мы ещё всё успеем. Интимно-поддразнивающе касаюсь губами его шеи, слегка засасываю нежную кожу. Освальд вновь громко стонет и ищуще подаётся мне навстречу, его ягодицы упираются мне в пах, он ещё и требовательно об него трется, никогда бы не подумал, что он может быть таким! - Эд, пожалуйста… - в его голосе звучит мольба, он говорит словно в забытьи, и это меня чертовски заводит. - Да, Освальд, скажи, что тебе нужно? – нарочно дразню его, удивляясь, как сам держусь. - Возьми меня… Возьми! Пожалуйста… - Освальд предательски краснеет и прячет лицо в ладони, заставляя меня усмехнуться. Хотя мне, пожалуй, действительно стоит раздеться, тут становится жарковато. Неохотно поднимаюсь с бёдер Освальда, попутно выдергивая из под них подушку, которую кидаю куда-то к отслужившим свое розгам, встаю напротив и начинаю неторопливо, с кажущейся ленцой скидывать с себя одежду. Специально помедленнее снимаю пиджак, подмечаю, что Освальд за мной втихаря наблюдает, в его глазах алчущий интерес и вожделение. Через минуту пиджак лежит у моих ног, и я принимаюсь за рубашку, с нарочитой медленностью расстёгивая пуговицы. Вижу, как Освальд недовольно ёрзает на кровати, понимаю, насколько он возбуждён, теперь ясно, почему ему так не терпится, но я просто не могу его еще немного не помучить. Продолжаю исключительно помедленнее разделываться с рубашкой, не спеша стаскиваю сначала один рукав, потом второй. Словно в замедляющей действия задумчивости, скидываю ее и прикасаюсь к ремню. Вижу, как Освальд жадно сглатывает, быстро облизнув пересохшие от взволнованно-горячего дыхания губы. Медленнее некуда избавляюсь от ремня и только потом начинаю стягивать брюки. Как будто вовсе не мне хотелось избавиться от них еще полчаса назад. Или сколько там прошло, вообще не представляю. Стоит мне оказаться полностью раздетым, как я слышу сбивчивый вдох Освальда, вижу полыхающий в его взгляде огонёк плотского желания. Этот огонёк зажигает во мне последнюю отделяющую от испепеляющего пламени искру, и я мгновенно оказываюсь возле постели, впиваясь в рот Освальда развратно-страстным поцелуем. Он потерянно стонет мне в губы, хватается за мои плечи словно утопающий, и ещё сильнее елозит по одеялу. Все, больше я не собираюсь тянуть, сейчас он получит, что так желает. Сразу нахожу всё, что нужно, в верхнем ящике прикроватной тумбы, поскорее возвращаюсь в постель. Покрываю спину Освальда почти целомудренными поцелуями, на секунду отвлекаясь, чтобы выдавить смазку на пальцы. Стараясь не причинять Освальду ни малейшей капли боли, при охватившем меня нетерпении, подготавливаю его к себе, но судя по тому, как он насаживается на пальцы и в голос стонет, он готов. Через минуту, наспех вытерев руку влажной салфеткой, проникаю в его тело. Стоит мне оказаться внутри него, как с губ Освальда срывается сладостный скорее крик, чем гортанный стон, от которого у меня срывает все пороги. Начинаю двигаться, быстро наращивая темп, ритм слегка рваный, но я изучил его тело достаточно для того, чтобы сразу задеть нужную точку, целенаправленно ударяя по бугорку простаты всяким новым рывком. Освальд мечется подо мной, одеяло сбилось и он комкает в руках простыню до побеления суставов пальцев, а стонет так, будто вот-вот расстанется с жизнью. Иногда с его губ срываются слова, окончания которых он проглатывает, задыхаясь и протяжно постанывая, вскрикивая едва ли не после каждого в него глубокого толчка, всякому из которых он хотел бы и стремится податься навстречу, желая принять меня в себя еще полнее. Я могу разобрать далеко не все его фразы, но он говорит о том, как сильно меня любит... Через некоторое, недолгое время, мы оба достигаем пика острейшего удовольствия. Меня ещё слегка потряхивает, когда я покидаю тело Освальда и падаю рядом. Несколько минут мы просто лежим, без движения, наслаждаясь затихающими отголосками чувственного наваждения, восстанавливая дыхание и приходя в себя. Затем я аккуратно помогаю Освальду перелечь на бок и, сходив в ванную, где быстро привожу в порядок себя, с помощью смоченного теплой водой полотенца избавляю его разомлевшее после эйфории тело от следов страсти. Через минуту-другую Освальд склоняет голову на моё плечо и мгновенно засыпает. Постепенно сон смаривает и меня, последней мыслью в затуманенной голове становится "Непростой был денёк" и я погружаюсь в сон следом за ним. До последнего продолжая ласково и осторожно поглаживать по напрасно наказанной спине. Еще никогда я не чувствовал к Освальду такой нежности... такой близости... Ни к кому не чувствовал.