Возвращение

      Люди всегда говорили, что нет магии, достаточно могущественной, чтобы вернуть мёртвых.       Они ошибались.       Питер Пэн снова оказался на пересечении мира живых и страны мёртвых. По случайному совпадению, однако, сегодня проход появился на краю Неверленда.       Он был здесь, потому что был ещё один элемент, который стоило добавить в игру — элемент, который мог сделать её гораздо более… захватывающей.       Закутанный в пёстрый плащ из разноцветных лоскутов, мальчик-демон придвинулся ближе к пропасти миров, чувствуя, как крики ушедших эхом отдаются в его ушах. За этой вершиной было место, предназначенное только для действительно мёртвых. Живые не могли туда войти, а мёртвые не могли оттуда выйти. Таковы были правила.       Но любое правило можно нарушить.       Из чёрных ножен, прикреплённых к его поясу, он вытащил зазубренный, белый как кость кинжал, а его пальцы крепко сжали обсидиановую рукоять. Подняв его острием вниз — над клубящейся дымящейся бездной внизу — он закрыл глаза и призвал самые тёмные аспекты своей магии: силу воскрешать мёртвых.       Его бархатный акцент пронзил воздух, складываясь в мягкое, мелодичное заклинание. А потом начал подниматься дым.       Он плыл вверх по скале постоянно растущим шлейфом, вздымаясь над краем узкого утёса, пока не образовал перед мальчиком извивающееся облако.       Пэн осторожно повертел кинжал между большим и указательным пальцами, прежде чем опуститься на одно колено и с силой вонзить его в землю.       Что-то похожее на рёв разнеслось в ночи, а затем дым медленно начал сгущаться, принимая очертания фигуры мужчины. Того, кто пытался его убить.       Но он больше не был настоящим человеком. Его гладкая оливковая кожа сменилась знакомой морщинистой чешуёй — маской чудовища.       Вытащив кинжал из камней, Пэн опустил капюшон и положил руку на край оставшегося дыма, произнося последнее слово заклинания.       — Возвращение.       Дым тут же исчез, и последний игрок осторожно поднялся на ноги, прищурив глаза и осматривая легко узнаваемую местность со смесью замешательства и страха. Он был мёртв — и он был спокоен. Так как же получилось, что из всех возможных мест он снова оказался здесь, в своём старом теле?       Словно в ответ на его мысли, горячее дыхание коснулось его уха, сопровождаемое голосом. Мягкий, мелодичный, до ужаса знакомый голос прошептал восемь, казалось бы, невинных слов. Но это были восемь слов, которые заставили дыхание говорящего вздрогнуть от их силы — и заставили мир ранее мёртвого человека яростно вращаться вокруг своей оси.       </i>— Я призываю тебя, Румпельштильцхен.</i> Пора вернуться и поиграть… Тёмный.

* * *

      </i>Он проснулся и увидел, что перед ним на коленях сидел светловолосый мальчик. На его смуглом лице отражалось плохо скрываемое веселье. Однако когда Генри сел, веселье исчезло и сменилось более нейтральным выражением.       — Что случилось? — спросил Генри с полустоном, быстро моргая в попытке избавиться от дезориентации. Он чувствовал себя так, словно его ударили по голове дубинкой Феликса или чем-то ещё; только голова не болела.       Пэн снисходительно улыбнулся.       — Ты заснул, — сухо ответил он, одной рукой сжимая трубку, а другой обхватив руку, лежащую на поднятом колене; огонь освещал его лицо, отбрасывая тёмно-оранжевый отблеск на кожу.       Бледный лоб мальчика нахмурился — это не было похоже на правду.       — Неужели? — недоверчиво переспросил он, щурясь от яркого света костра в вечных сумерках Неверленда. Пэн пренебрежительно махнул рукой.       — О, не волнуйся. Это был всего лишь небольшой кошачий сон. Ночь ещё только начинается.       Но что-то было в его глазах… Что-то, что всё ещё говорило Генри не принимать его слова за чистую монету. Его глаза были похожи на тёмный лес — в них невозможно было найти что-либо, особенно правду. А Генри терпеть не мог лжи.       Он решил попытаться выяснить, блефует Пэн или нет.       — Подожди, я кое-что припоминаю. Мой отец, — он заколебался, почувствовав лёгкую боль в груди при упоминании своего отца. — Пока я спал… Могу поклясться, что слышал, как он звал меня.       Что-то похожее на беспокойство мелькнуло в дымчатых глазах, прежде чем оно снова сменилось обманчиво невинным любопытством.       — Правда? — поинтересовался Пэн, и улыбка на его розовых губах напомнила Генри хищника, который только что заметил свою жертву. Ему совсем не понравился этот взгляд.       — Должно быть, это был сон, — печально вздохнул он, и голос его наполнился смирением.       Одна из тёмно-русых бровей Пэна слегка изогнулась.       — Как ты можешь быть в этом уверен? — вставил он, и его тон звучал зловеще, почти жестоко.       — Потому что… — тяжело вздохнул Генри, пытаясь понять причину. — Потому что мой отец мёртв.       Он был уверен, что ему показалось, но на какое-то мгновение глаза Пэна показались почти абсолютно чёрными. Но только на секунду — мгновение спустя они вернулись к своему нормальному оттенку.       — Мне очень жаль, Генри, — ответил лидер Пропащих Мальчиков, и в его голосе звучала вполне подходящая обида. — Для нас имеет смысл мечтать о людях, которых мы потеряли, или о вещах, на которые мы надеемся. Например, что твой отец жив или что твоя мать придёт, чтобы найти тебя. Но в конце концов ты найдёшь новые вещи, о которых можно мечтать, и когда ты это сделаешь, они начнут сбываться.       Генри хотел в это верить. Действительно хотел.       — Откуда ты знаешь? — с надеждой спросил он после минутной паузы.       Светловолосый мальчик усмехнулся.       — Потому что это то, что я сделал, — ответил он, как будто это была самая очевидная вещь в мире, обнажив зубы. — И теперь ты здесь, — он наклонился ближе, прежде чем сменить тактику. — Неверленд раньше был местом, где рождались новые мечты. Ты можешь вернуть эту магию, Генри. И мы можем стать твоей семьей.       Генри смотрел, как он поднимается на ноги, и странное спокойствие овладевало им. Это звучало хорошо; несмотря на обстоятельства, возможно, он смог бы научиться любить Неверленд.       Он скопировал Пэна и встал, когда белокурый мальчик двинулся к центру танцующих мальчиков, громко говоря, чтобы его было слышно сквозь глухие удары барабанов.       — Я бы хотел сыграть песню, — возбуждённо заявил он. — Песню для нашего почётного гостя — Генри.       Похлопав Генри по плечу, когда младший мальчик подошёл к нему, он поднёс к губам деревянную флейту и заиграл.       Когда до его ушей донеслась первая тихая, замогильная нота, Генри замер. Раньше он этого не слышал, но услышал сейчас.       Исполненный юношеского любопытства, которого он не испытывал уже много лет, он поднял с земли две деревянные палочки и присоединился к танцу. Он не знал, почему сейчас слышит музыку, но игнорировать её было невозможно.       Увидев, что Генри танцует, Пэн опустил флейту и со странно довольным блеском в ониксовых глазах крикнул:       — Теперь ты слышишь музыку, правда, Генри?       Голосом, задыхающимся от возбуждения и дрожащим от напряжённых движений, Генри с энтузиазмом ответил:       — Да!</i>       Генри ворочался всю ночь, в то время как эти сцены раз за разом крутились в его голове. Это были не кошмары, но они казались такими… реальными. Как будто это были не простые фантазии. Как будто это были воспоминания.       Но это было безумием. Он никогда в жизни не видел этого мальчика с вечно меняющимися глазами. И, что ещё важнее, он не помнил, чтобы когда-нибудь был в джунглях, которые видел во всех своих снах.       Так почему они казались такими знакомыми? И почему он видит их каждый раз, когда закрывает глаза?       Сны не прекращались; во всяком случае, с каждым разом они становились всё ожесточённее. И все они показывали его и того мальчика в каком-то плохо освещённом месте, которое, очевидно, находилось на улице.       Однако это не могло быть реальным; в одном из образов они были внутри гигантской скалы в форме черепа, а перед ними были большие песочные часы, наполненные золотым песком. На Земле не было ничего подобного — и всё же Генри не мог избавиться от ощущения, что он действительно бывал там раньше.       Единственное, что сдерживало его от того, чтобы просто списать всё это на своё сверхактивное юношеское воображение — мальчик, что, казалось, всегда присутствовал рядом, с этими тёмными, загадочными глазами; Генри был почти уверен, что это был тот самый мальчик, которого он видел на крыше на днях.       Мальчик наблюдал за ним: вопрос был в том, почему? И, что ещё важнее, кто он такой и почему выглядит таким знакомым?

***

      Зачарованный лес       Казалось, что они были в ловушке уже несколько дней — хотя на самом деле прошел всего один день или около того. Нил то гремел прутьями решётки, то пытался вскрыть замки, в то время как Реджина бросала заклинание за заклинанием, пытаясь их выломать. Однако все их усилия были тщетны: прутья отказывались поддаваться, что бы они ни делали.       Их охранники — новые Пропащие Мальчики — казалось, не слишком беспокоились; они давали им еду и воду и ничего не делали, чтобы остановить их попытки бегства, что заставляло заключённых думать, что мальчишки знают что-то, чего не знают они, или они просто слишком самоуверенны. Ни то, ни другое не предвещало ничего хорошего для пленников.       Их стремление к бегству было вызвано не просто желанием свободы: они были потрясены визитом этой таинственной женщины, хотя Реджина безупречно скрывала это. Угроза их семье не выходила у них из головы вместе с одним очень страшным вопросом: неужели Питер Пэн всё ещё жив?       Словно прочитав их мысли, внезапно до них донёсся ужасающе знакомый британский акцент, когда говорящий вышел из-за угла.       — Вас всё ещё это занимает?       Нил напрягся, с едва слышным стуком выронив деревянную щепку, которой он вскрывал замок камеры, и попятился от решетки. Слова не смогли сойти у него с языка, когда он увидел, как тот, кого он метко назвал «самым мерзким человеком, которого когда-либо встречал», неторопливо подошёл к ним со снисходительной усмешкой на розовых губах.       Питер Пэн наклонился, чтобы поднять меч Чарминга с каменного пола, прежде чем ткнуть им в пространство между прутьями и направить острие на принцессу и её мужа.       — Неужели вы до сих пор не поняли? — спросил он скучающим тоном, словно имел дело с особо медлительными детьми. Его улыбка вернулась, прежде чем он самоуверенно добавил: — Питер Пэн никогда не подводит.       Белоснежка нахмурилась и осторожно шагнула вперед, словно увидела привидение. Что, по правде говоря, было именно так.       — Так это правда, — в ужасе произнесла она, не в силах отвести взгляд от демона, но отчаянно надеясь, что зрение её подводит. — Но как? Ты мёртв, мы все видели, как ты умер. Как это возможно?       Острые белые зубы блеснули в тускло освещённом подземелье, когда улыбка Пэна стала ещё шире.       — О, я не умер. Во всяком случае, не совсем, — сказал он, всё ещё улыбаясь, но с оттенком злобы. — Румпельштильцхену действительно следовало просто оставить всё как есть. В конце концов, всё, что сотворил его кинжал — это сделал меня сильнее. — Он сделал паузу. — С другой стороны, если бы он не попытался убить меня, то был бы проклят на всю оставшуюся жизнь, — задумчиво проговорил он, тихо хохотнув. — И теперь кинжал Тёмного — мой.       Он покрутил меч в руках, и на их глазах он исчез, сменившись легко узнаваемым белым как кость кинжалом с обсидиановой рукоятью. Увидев это, Нил почувствовал, как по спине пробежал холодок.       — Если ты выжил, что случилось с моим отцом? Он пожертвовал собой, чтобы избавиться от тебя. Что ты с ним сделал? — с трепетом спросил Бейлфайр, страшась ответа Пэна.       Дымчато-изумрудные глаза демона остановились на нём, сверкнув из-под золотых ресниц.       — О, не волнуйся. С твоим отцом всё в порядке, Бэй, — затем его голос стал предупреждающим. — Но не жди, что он совершит ещё одно чудесное спасение. Ты, как никто другой, должен знать, что такие вещи никогда не случаются дважды.       — Вы закончили? — раздражённо перебила Реджина, привлекая к себе внимание бессмертного.       Пэн тихонько усмехнулся её притворному безразличию к его словам.       — Как я мог забыть? Королева не ценит мои речи, — насмешливо заметил он, склонив голову набок, как любопытный ребёнок, которым он определённо не был.       Он подошёл к ней и наклонился, чтобы встретиться с её яростным взглядом.       — Но, может быть, ты оценишь это, — он обхватил свободной рукой один из железных прутьев и ядовито прошипел: — Твой сын — всё ещё ключ к моей победе, Реджина.       Из-за этой провокации бывшая королева бросилась к нему.       — Если ты посмеешь хотя бы прикоснуться к нему… — вскипела она, изо всех сил стараясь, чтобы её голос звучал устрашающе, а не испуганно.       Пэн, конечно, видел её насквозь, потому что в ответ злобно ухмыльнулся.       — О, я сделаю гораздо хуже, — тихо произнёс он. Его юные черты лица придавали каждому злому жесту гротескный вид. — Я сделаю так, что он скорее убьёт любого из вас, чем назовет вас своей семьей. Ты украла для меня его воспоминания о тебе и теперь всё, что мне нужно сделать, это собрать осколки — и ты ничего не сможешь сделать, чтобы остановить меня.       — Если мы так бессильны, зачем нас запирать? Почему бы просто не оставить нас в покое? В любом случае, мы не сможем добраться до Эммы и Генри, — бросил вызов Дэвид, сжав руку жены.       Медленная змеиная улыбка искривила ядовитые губы светловолосого мальчика.       — Хорошая попытка, Ваше Высочество, но вынудить меня отпустить вас не получится, — упрекнул он, слегка приподняв брови. — Видите ли, речь идет не только о вашей дочери и внуке. Вы убедили моих Пропащих Мальчиков предать меня, а это имеет последствия. В конце концов, мошенники никогда не выигрывают, и теперь вы расплачиваетесь за свою ошибку.       — Ты пытался забрать сердце Генри. А что, по-твоему, мы должны были делать? Просто сидеть, сложа руки? — яростно возразила Белоснежка, сверкнув аквамариновыми глазами.       Пэн усмехнулся.       — Конечно, нет, — отмахнулся он, понимая, насколько нелепо это звучит. — Но вам действительно стоило так сделать. Теперь уже слишком поздно. Пытаясь спасти своего внука, вы упустили любой шанс спасти себя — и, что более важно, спасти свою дочь.       — Что ты собираешься с ней сделать? — крикнула ему Белоснежка, когда он начал неторопливо удаляться. Демон остановился, чтобы бросить им через плечо последнюю ухмылку.       — О, я ничего не собираюсь делать, кроме как дать ей знать, что её семья в опасности. Она сама позаботится об остальном, когда придёт вас спасать, — ответил он намеренно туманно.       Дэвид яростно замотал головой.       — Она не придёт. Она даже не помнит, кто мы, — уверенно возразил он, фактически сумев убедить себя, что на этот раз он одолел их врага.       Однако Питер довольно быстро покончил с этой мыслью.       — Вы забываете: всякую магию можно разрушить — и заклятие памяти на вашей дочери не исключение, — он укоризненно погрозил им пальцем. В его глазах мелькнуло веселье. — Я передам Эмме и Генри ваши наилучшие пожелания, — сказал он, лишив их дара речи.       Хотя он и ушел, его угроза осталась. Эмма и Генри были в беде, но они ничего не могли с этим поделать, пока были заперты в этой камере.

* * *

      Нью-Йорк       Пират стоял снаружи жилого комплекса, а его лицо было наполовину скрыто чёрным шарфом, который он натянул на лицо, как капюшон.       Именно здесь он выследил Спасительницу и её сына — в этом оживлённом, шумном пригороде, который настолько отличался от Сторибрука, насколько это вообще было возможно. Но, переехав из Бостона, Эмма, вероятно, привыкла к городу.       Он точно знал, в какой квартире она живет, и знал, что она не уйдёт, пока Генри не отправится в школу. И вот теперь настал момент истины: сможет ли он убедить её, что её родители в опасности, когда она даже не помнит, кто они?       И, может быть, даже более пугающе, чем это: мог ли он солгать ей в лицо о том, кто он и каковы его намерения?       Стянув шарф с нижней половины лица и глубоко вдохнув, он направился к входной двери. Пришло время это выяснить.

* * *

      Утро выдалось необычайно напряжённым для них обоих. У Генри по всем признакам определённо была беспокойная ночь, а Эмма слишком беспокоилась о нём, чтобы быть привычно жизнерадостной: в некотором отношении это утро было даже хуже предыдущего.       Они завтракали в молчании, не желая нарушать тишину и вести беседу, как следовало. Эмма наблюдала за Генри сквозь челку, стараясь, чтобы это не бросалось в глаза, в то время как мальчик решительно уставился в свою миску с хлопьями.       Звук стука в дверь внезапно прорезал воздух, выдернув их из задумчивости.       Эмма нахмурилась, гадая, кто же мог оказаться у их дверей в такую рань. Она определённо никого не ждала.       Обменявшись быстрыми, озадаченными и немного настороженными взглядами с сыном через кухонный стол, она отодвинула стул и встала, чтобы открыть. Она выключила радио и распахнула дверь.       За ней стоял совершенно незнакомый мужчина, который выглядел невероятно неуместно. Он был одет в чёрный кожаный жилет с заклёпками, широкие брюки, поддерживаемые большой серебряной пряжкой ремня, и сапоги со стальными носами. Под пиджаком виднелась тонкая чёрная рубашка с расстёгнутыми первыми пуговицами, открывавшими широкую смуглую грудь, и шарф, обмотанный вокруг шеи.       Однако совсем не одежда заставляла его казаться неуместным. Нет, на самом деле он выделялся тем, что вместо левой руки у него был изогнутый, блестящий серебристый металлический крюк.       Когда между ними больше не было двери, что-то непонятное мелькнуло в голубых глазах мужчины. А потом он заговорил.       — Свон, — поприветствовал он её со странным облегчением. Он хотел войти, но она остановила его, положив руку ему на грудь.       — Я Вас знаю? — осторожно спросила она.       Мужчина выглядел уязвлённым тем, что она его не узнала       — Послушай, мне нужна твоя помощь. Что-то случилось, что-то ужасное. Твоя семья в беде, — заявил он почти умоляющим голосом.       Эмма просто смотрела на него, ничего не понимая.       — Моя семья прямо здесь. Кто Вы? — с тревогой выпалила она, начиная думать, что незнакомец, возможно, сошёл с ума или что-то в этом роде.       — Старый друг, — загадочно ответил мужчина, слегка вздохнув. — Послушай, я знаю, что ты меня не помнишь, но ты должна попытаться вспомнить.       — Я ничего не должна. Я даже не знаю, кто Вы, черт возьми, такой, — парировала блондинка, защищаясь, и попыталась захлопнуть дверь перед его носом, но он воткнул крюк в дерево, останавливая её.       — Меня зовут Киллиан Джонс, и у нас с тобой есть история, — снова попытался он, на этот раз дружелюбным тоном. — И если ты не попытаешься вспомнить, кто ты, то все, кто тебе дорог, окажутся в опасности.       Ноздри Эммы раздулись от скрытой угрозы.       — Убирайтесь, пока я не вызвала копов, — яростно произнесла она, стараясь не выдать своего страха.       Незнакомец почти неодобрительно покачал головой.       — Боюсь, что закон не поможет тебе в этом, милочка, — пренебрежительно заявил он. — Не думаю, что у тебя есть выбор, кроме как выслушать то, что я скажу.       Он загнал её в угол — и знал это. Честно говоря, она не хотела, чтобы в дело вмешивались копы, поэтому, если не считать нападения на человека — Киллиана, как он себя называл — у неё не было выбора.       Она собиралась выпроводить его в коридор, чтобы они могли поговорить так, чтобы Генри не услышал, но просто должна была спросить.       — Подождите, откуда мне знать, что всё сказанное Вами — правда, а Вы сами — не какой-нибудь псих?       Уголки губ Киллиана слегка дёрнулись.       — Тебе просто придётся довериться мне, — ответил он с озорной улыбкой.       Эмма внимательно посмотрела на него, прищурившись. Она всегда почему-то могла сказать, когда кто-то лжёт ей — и этот человек — хотя она была почти уверена, что совсем его не знает — определённо не лгал. Поэтому она последовала за ним в холл, закрыв за собой дверь.       — Рассказывайте, — решительно приказала она, скрестив руки на груди.