Deathbeds

      В Киото странные зимы — Акаши понял это еще тогда, когда по воле случая, будучи маленьким восьмилетним мальчиком, в середине января оказался в Токио вместе со своей ныне покойной матерью. В Токио было слишком тепло — жарко, — но мама все равно не разрешала Акаши расстегивать молнию на пуховике и снимать теплую шапочку.       Киотские зимы нельзя было назвать суровыми. Да, ветер завывал сильнее, чем в это же время года во многих уголках страны, да, снег валил крупными хлопьями и тут же таял, да, слякоть была неимоверная. А потом эта слякоть превращалась в лед, а на утро можно было дойти до остановки на полусогнутых ногах, чтобы ненароком не упасть, потому что по ночам температура достигала минусовой отметки.       Сколько Акаши себя помнил — в поместье зимой всегда был ужасный дубак. Даже то, что у оборотней нормальная температура тела была выше, чем у человека, не играло особой роли, поэтому Акаши вечно мерз, сидя в своей комнате и занимаясь своими делами. Когда он был маленьким, его грела мама. Руки у нее по ощущениям были теплее, чем Мертвое море в июле, мягче, чем самый нежный бархат, успокаивали лучше, чем причудливые травы, тогда еще растущие во дворе их семьи.       Акаши всегда вспоминал о своей маме с добротой, он помнил ее красивую ласковую улыбку, ее искрящийся счастьем смех, помнил, как она говорила с едва заметным акцентом. Помнил шелк ее волос, помнил, как перебирал их в своих детских ладонях, как она, улыбаясь, просила его попробовать заплести ей косу. И Акаши плел — получалось далеко не красиво, наоборот — криво, многие пряди в косе были не на своих местах, и, вообще, это была не коса даже, а какое-то безумное творение. Но мама говорила: «Красиво», — и улыбалась так же. Так, что сердце начинало биться сильнее, а Акаши растягивал тонкие мальчишеские губы в похожую на мамину улыбку.       У Куроко тоже мягкие волосы. Они не особо длинные, из них невозможно плести косы — их даже в небольшие хвостики собрать было сложно. Но Акаши таял, перебирая их в своих тонких пальцах, переносился в ощущениях лет на десять назад точно и улыбался так, что сердце уже вставало у Куроко.       Возможно, у Акаши войдет в привычку коротать холодные зимние ночи в теплой квартире Куроко, пока его родители вовсю разъезжают по Европе вместе с его младшей сестрой. Она казалась Акаши чудесным ребенком — улыбалась с той искренностью, свойственной лишь маленьким детям, всегда положительно отзывалась о старшем брате и постоянно говорила ему: «Я тебя люблю». Куроко был не особо инфантильным — на подобные милости всегда отвечал достаточно сухо, но если сестра лезла с обнимашками, то он мог поднять ее на руки и пару раз покружить, пока ее радостный крик не начинал закладывать уши, а потом Куроко буквально зацеловывал лицо сестры, терпеливо дожидаясь того момента, когда ей эти сопли начнут надоедать и она попросит опустить ее наконец на пол. И, разумеется, убежит от хитро улыбающегося Куроко подальше под внимательно наблюдающий взгляд Акаши. Волк в такие моменты разве что не урчал от умиротворения и спокойствия, от того, что его человек относительно счастлив.       Это «относительно» не давало Акаши никакого покоя. Прошло полгода с того злосчастного полнолуния, а Куроко все никак не мог отойти. Вернее, он упорно делал вид, что присутствие Аомине в школе для него ничего не значило, но Акаши хорошо чувствовал, как он волновался, а если они еще и были неподалеку, то слышал, как у Куроко ускорялось сердцебиение и учащалось дыхание. Акаши понимал, что будет сложно выкинуть из головы человека, с которым ты встречался целый год, с которым связано так много, что становилось ужасно больно. Акаши старался сделать так, чтобы Куроко хотя бы попробовал расслабиться, отпустить мысли об Аомине и немного отдохнуть от всей той хуйни, которая умудрилась неслабо его потрепать.       Именно поэтому Акаши, после того как еще летом Куроко хорошо сдал переходные экзамены, предложил тому на месяц, до того как начнется школа, сгонять в Токио, посмотреть на город, в котором после окончания школы они будут учиться. Куроко сразу понял, что не в этом месте собака зарыта, но все равно мгновенно согласился, лишь упомянув, что его, возможно, могут не отпустить родители. Хотя Акаши на этот счет вообще не волновался: родители Куроко восприняли Акаши чуть ли не как своего второго сына, особенно мама, поэтому на его предложение уехать в столицу и пожить там, исследуя город, отреагировали хорошо и со спокойной душой отпустили удивленного такой реакцией Куроко.       «Когда-то я хотел свалить в Корею».       Акаши тогда очень удивился такому полуночному сообщению, сидя на кровати и осматривая вещи, которые ему понадобятся в Токио.       «Что изменилось?»       «В этом уже нет необходимости».       Волк заворочался под ребрами, а Акаши поморщился, потому что плохо понимал, к чему Куроко затеял подобный разговор.       «Завтра расскажешь».       «Нет. Забудь».       Акаши закатил глаза и беспокойно вздохнул. Куроко порой пугал его странными темами, которые сам начинал, но впоследствии не хотел дальше развивать. Акаши тогда плохо понимал, как ему поступать с этими заскоками, но слабо верил, что еще сможет разобраться. В конце концов, у них вся жизнь впереди, чтобы как следует узнать друг друга.       Акаши точно знал, что Куроко понравилось в Токио. Когда они только приехали и начали понемногу обустраиваться в квартире, которую Акаши подарил его отец, Куроко вел себя слегка скованно, и в принципе было видно, что чувствовал он себя крайне неуютно — в конце концов, Токио был для Куроко совершенно незнакомым городом, в котором тот бывал за свою жизнь от силы раза три. Акаши пообещал Куроко показать все места в Токио, которые он сам знал, но оговорился, что месяца на это будет мало. Куроко никак не отреагировал.       Возможно, не только в незнакомом городе было дело, а еще и в практически незнакомом ему человеке, с которым Куроко был вынужден провести этот месяц.       Скованность Куроко прошла через три-четыре выхода в свет. Они немногое успевали делать за день, хоть у Акаши в голове и был примерный план действий, куда надо отвести Куроко, что ему показать, чтобы слегка заинтересовать в этой поездке. Хоть и вылазки в разные уголки Токио проходили каждый раз весело и по-новому, у Акаши после всего этого оставалось неприятное послевкусие, которое ничем нельзя было перебить. Он не был удовлетворен состоянием Куроко, который изо всех сил старался казаться заинтересованным в этой затее. Куроко был слишком обеспокоен чем-то, опасливо оглядывался даже в многолюдных местах, словно боялся кого-то встретить. Но Акаши было сложно понять и проанализировать эмоции Куроко на тот момент, потому что они были непостоянными: то его охватывал непонятный азарт, то дикий страх, сопровождаемый тремором. Это пугало.       А волк не помогал.       За месяц Акаши и Куроко все-таки смогли найти точки соприкосновения, узнать друг друга получше, но этого все равно было недостаточно. Куроко был непонятным — он словно нарочно старался заставить Акаши думать, что его мысли и переживания намного глубже, чем тот мог бы себе представить; он словно нарочно выставлял себя пиздецки сложной многогранной личностью, которой не являлся.       Акаши это бесило. До определенного момента.       Акаши как сейчас помнил этот душный вечер: они сидели в хорошей кофейне на летней террасе после многокилометрового забега по интересным и не всем известным закоулкам столицы. Куроко обмахивал себя несколькими листовками, которые он умудрился насобирать у бедных школьников и студентов, и всматривался в разношерстную толпу, проходящую мимо. Взгляд у него был не особо заинтересованным, он не старался вычленить из толпы людей какого-то определенного человека, как это обычно бывало. И хотя бы это радовало.       Акаши сразу почувствовал надвигающуюся шумиху, а у Куроко, когда тот по спортивной одежде группы азиатов понял, что сейчас будет происходить, сердце начало отбивать бешеный ритм. Акаши скептически наблюдал больше за Куроко, чем за приготовлениями танцоров, в то время как тот взволнованно чуть подался вперед, жадно всматриваясь в (не)знакомых ребят. Музыка включилась, зеваки подтянулись, а Куроко с такой силой закусил губу, что Акаши на секунду показалось, что он вновь собирался превратить свои губы в кровоточащий ужас.       Акаши видел мурашки, которыми покрылась кожа на руках Куроко, даже несмотря на духоту, стоящую в воздухе. Акаши ловил любое изменение эмоций Куроко: от лютого восторга до жгучей ненависти — и было очень дико все это прочувствовать за небольшой промежуток времени. Танец длился буквально пять минут, и танцоры сразу же сбежали в другое место, а Куроко, недовольно цыкнув, стал цедить свой холодный кофе.       — Знаешь их? — поинтересовался Акаши, стараясь не так пристально буравить Куроко взглядом.       — Относительно, — Куроко пожал плечами, не особо желая поднимать эту тему.       — А поконкретнее?       Куроко покачал головой, показывая, что не хочет отвечать. Акаши почувствовал, что начинает раздражаться, поэтому решил бить сразу:       — Ты смотрел на них с такой ненавистью, будто бы они тебе в прошлой жизни страшно насолили.       Акаши слишком приукрасил свою реплику, но реакция Куроко того стоила: он сразу же оторвался от огромного стакана и поднял на Акаши тяжелый взгляд.       — Они хорошо танцуют, — сказал Куроко, стараясь взять эмоции в свои руки, прекрасно понимая, что Акаши все чувствовал.       — И?       — Ладно, я убираю слово «хорошо» из того предложения.       Акаши почувствовал себя дебилом, потому что нихуя не понял смысла слов Куроко. Акаши все чаще палил фишку Куроко увиливать от неудобных для него тем, даже когда эти темы ну просто требовалось поднять и нормально разобрать.       Акаши нельзя было винить в том, что он не увидел что-то важное в предложении «они танцуют», потому что никогда не страдал синдромом поиска глубинного смысла. Но Куроко, видимо, это все-таки немного задело.       Ладно, Акаши стоило признать, что Куроко являлся очень даже неплохим собеседником, когда не загонялся по всякой хуйне и не пытался начать ебать Акаши мозги, хотя очень хотелось заставить его задуматься о развитии критического мышления.       Окей, именно с этого момента Акаши перестал беситься с желания Куроко показаться более сложным. Акаши стал ненавидеть эти тупые бессмысленные заскоки и даже начал их остерегаться. Потому что боялся, что однажды выскажет Куроко все, что думает по этому поводу, а это мысли далеко не приличные.       Акаши молил небеса о том, чтобы Куроко больше не подкидывал ему подобных ребусов, и, видимо, его где-то там наверху услышали, поэтому через неделю они приехали обратно в Киото без единой сильной ссоры на памяти. Куроко был рад поездке в столицу, благодарил Акаши за приятное времяпрепровождение и кучу классных фоточек, которые он обязательно распечатает. Акаши улыбался улыбкой аутиста и с горечью понимал, что все намного хуже, чем он думал изначально.       Если говорить максимально честно, то Акаши после поездки в Токио казалось, что его мысли о Куроко не могут стать еще хуже и неприятнее. Он чувствовал непонятное отвращение ко всей ситуации и к Куроко в частности, плохо понимал, за что небо скинуло на него такую непосильную ношу, и материл волка, который начал скулить из-за временного расставания с его парой.       Новый триместр начался, и школьные дни то быстро проносились перед глазами, то текли медленно, словно патока. Акаши все так же был капитаном команды по баскетболу, все так же люто проклинал своего тренера за то, что тот вообще родился на свет, все так же фейспалмил от тупости своих тиммейтов и старался сохранять хладнокровие. Получалось хуево.       Как уже было выяснено, Акаши не являлся самым внимательным оборотнем на Земле. Хотя, может, то, что он не сразу догнал ситуацию, было вызвано тем, что он слишком плавно влился в учебный процесс и жесткие тренировки, поэтому его внимание было плохо сконцентрировано на прочих вещах. Хотя нет, бред, Акаши просто редко обращал внимание на вещи, которые хотел бы игнорировать.       Простым языком: Акаши понял, что с танцульками Куроко творится какая-то хуебора, лишь через полсентября, и то только потому что осознал, что снова уезжает домой каждый день раньше, чем летом. Куроко не звал его на показ нового танца, и вот это уже неслабо встревожило и так раздраженного непонятно чем волка.       — Тецуя, когда ты поставишь новый танец?       Куроко, удивленный неожиданным вопросом, поднял голову с подушки, уставившись на Акаши, который залипал в его планшет, пытаясь найти доказательства своей правоты в споре, который они устроили только что.       — Как только, так сразу, — уклончиво ответил он тогда.       — Ты раньше весь вечер убивал в танцевальном корпусе, а теперь уходишь со школы около шести часов, — спокойно сказал ему Акаши, закрывая очередную вкладку с не той информацией. — Ты бросил танцы?       Для Куроко вопрос прозвучал словно гром среди ясного неба. Акаши оторвался от планшета, чувствуя, как изменились эмоции Куроко. Он встал со стула, положил планшет на письменный стол Куроко и прошел к его кровати, садясь на покрывало. Куроко не отвечал, но по глазам было видно, что поговорить он об этом все-таки хотел.       — Зачем? — слегка удивился Акаши. — Ты ведь хорошо танцуешь, и тебе это нравится.       — Я не хочу, чтобы танцы в итоге стали моим средством заработка. — Акаши кое-как удержался, чтобы не усмехнуться: танцы и так приносили небольшую денежку в копилку Куроко. — И не хочу, чтобы они стали моей профессией.       — Я тоже не хочу связывать свою профессию со спортом, но я же не бросаю баскетбол.       — Ты воспринимаешь баскетбол исключительно как хобби и как средство борьбы со стрессом, — ровным голосом выдал Куроко, вызывая у Акаши нервный тик: баскетбол уже давно не являлся для Акаши средством «борьбы со стрессом», скорее вещью, которая этот самый стресс у него провоцировала.       — А как ты воспринимаешь танцы? — Куроко на этом вопросе прикрыл глаза, и Акаши почувствовал тонкие нотки депрессии в комнате.       — Как то, что однажды меня убьет.       Акаши не нанимался в профессиональные психологи. Он со своим волком и со своими мыслями не мог разобраться, куда ему до Куроко, который возводил свои страдания в абсолют.       Акаши терпеть не мог сложных людей, но еще больше он ненавидел людей, которые лишь создавали иллюзию своих сложных для понимания простыми людьми мыслей.       Где-то глубоко в душе Акаши таил надежду на то, что он слишком критично относился к Куроко, но с каждым его выебоном она становилась все более и более призрачной.       Между тем волк Акаши начал устраивать самый настоящий апокалипсис: если в августе полнолуние, проведенное с Куроко в Токио, прошло более чем гладко, то в сентябре Акаши вновь чуть не разодрал собственную грудную клетку, хоть и был вовремя остановлен своим отцом. Акаши чувствовал, что с волком что-то неладное, хотя и создавалось впечатление, что его все устраивало: он видел свою истинную пару каждый день, мог глазеть на нее сколько пожелает, но ему все равно чего-то не хватало. Акаши примерно предполагал, чего именно, но предпочел обсудить эту тему с отцом, потому что он знал лучше. И потому что отчасти желал, чтобы его мысли по этому поводу оказались неверными.       — Волку нужно больше физической близости, ты это знаешь, так что не надо отрицать очевидные вещи, — отец лишь пожал плечами, подтверждая предположения Акаши.       — Насколько близкой близости? — Акаши смутила тавтология в собственных словах, и он поморщился.       — В начале отношений истинных пар должно быть много секса, — вздохнул отец, заставляя Акаши прикрыть глаза. — Столько, чтобы это устраивало волка.       После короткого разговора с отцом Акаши чувствовал себя разбитым. О каком сексе шла речь, если они с Куроко еще ни разу не целовались? Тот раз, когда Акаши еще не мог понять, что за хрень у Куроко творится с Аомине, не считался. Да и вообще Акаши казалось, что Куроко избегал излишних прикосновений и «близкой близости» из-за того, что сделал с ним Аомине, когда был вне себя.       Акаши понимал, что ему нужно было поговорить с Куроко на эту тему. Хоть и не очень хотелось.       С другой же стороны, он мог терпеливо дожидаться, пока Куроко сам не созреет для каких-либо смелых действий, но это ожидание в один момент может нихуево обломать волк своими глупыми хотелками.       — Животное, блядь, — Акаши от души тогда выругался, а волк утробно зарычал на него.       Если возвращаться к настоящему времени — к холодному неприятному декабрю, — то можно сказать, что отношение Акаши к Куроко не особо изменилось. Да, тот уже не так сильно выносил ему мозг, не требовал у него в завуалированной форме попробовать понять его прекрасный внутренний мир, а Акаши особо-то и не пытался. У них не было отношений, как у нормальных пар, они так ни разу и не поцеловались, только и могли, что лежать рядом друг с другом и подолгу молчать. Им требовалось постоянное присутствие друг друга в их жизнях, но оба это отрицали.       Волк не мог смириться с тем, что ему не дают по-нормальному, в его представлении, насладиться близостью со своей истинной парой. Акаши волновало состояние вечно недовольного волка, но самого его все устраивало. Он не мог перебороть себя точно так же, как и Куроко не мог смириться со всей ситуацией, в которую они попали.       Куроко и в самом деле забросил танцы. Другие ребята из танцевального коллектива все так же танцевали, старались, видео на их канале выходили ежедневно, и Акаши со своим непрофессиональным взглядом не мог сказать, что без Куроко они как-то скатились.       И все бы ничего, если бы однажды Куроко не вызвали к директору. Акаши почувствовал, что ничем хорошим это не закончится, и с немного настороженным волком под грудью ожидал Куроко на этаже, где находилась директорская, чуть поодаль от кабинета, ближе к лестнице. Это было уже после окончания основных уроков: у учеников начинались кружки, а у Акаши были дела в студсовете, но он все равно не особо торопился.       Куроко вышел из кабинета директора мрачнее тучи, не сразу заметил Акаши, пока в буквальном смысле не столкнулся с ним лицом к лицу. Посмотрел чуть задумчиво, глубоко вздохнул и раздраженно выдохнул, хватая своей вспотевшей от волнения ладонью кисть Акаши, слегка ее сжимая. Акаши удивился, наблюдая, как Куроко прикрывает глаза и старается дышать нормально. Буквально через пару секунд Акаши почувствовал в воздухе обжигающий запах злости и поспешил спросить:       — Что случилось?       Куроко, чуть помедлив с ответом, сказал:       — Мне нужно поговорить с моими ребятами с танцев. Они зажрались.       — Тебя из-за этого вызвал директор? — удивился Акаши.       — Он смотрит наши танцевальные видео, потому что сам спонсирует съемку и вообще заинтересован в этом, — уклончиво ответил Куроко. — Я уже давно не слежу за каналом и за качеством самих танцев, но директор мне показал видео, которое вышло вчера вечером. — Он глубоко вздохнул и продолжил: — У нас с директором была договоренность: никакого чересчур откровенного сексуального подтекста в видео. Разрешены любые направленности в танцах, кроме всякого стриптиза и уж совсем отбитой пошлости. А теперь идем смотреть то видео, которое мне показал директор.       Они вышли из учебного корпуса, Куроко зашел на канал и нашел то самое видео, подключил наушники и дал один Акаши.       — Это красиво, — когда началось видео, произнес Куроко, — но, в сравнении с тем, что было на канале до этого, слишком откровенно. Это далеко не пошлятина, да и директор так не думает. Никто бы ничего не сказал, если бы наш коллектив не состоял из несовершеннолетних школьников и школьниц. — Куроко поморщился, наблюдая за одним из движений смутно знакомой Акаши девушки.       В принципе, Акаши было понятно, почему Куроко так сильно злился. Любое направление в танцах он считал искусством, однажды заверив Акаши, что «даже задницей надо уметь трясти красиво». В данном случае задницей хоть красиво, хоть некрасиво трясти было нельзя, потому что танцоры еще не доросли до этого. Все утыкалось в возраст и статус школьников, что Куроко очень часто проклинал.       — Мне придется поговорить со всеми ребятами, — Куроко вздохнул и забрал телефон, когда видео закончилось, а Акаши пожал плечами.       — Я подожду тебя в коридоре.       Когда они спустились в подвал танцевального корпуса, Акаши, как и сказал, остался ждать в коридоре, а Куроко пошел устраивать нехилую взбучку всем танцорам, которые на данный момент находились в тренировочных залах. Акаши прекрасно слышал, как Куроко метал молниями, как все напряженно дышали, слушая его негодование; Акаши чувствовал, как Куроко дико злился. Особенно сильно прилетело той девушке, которая поставила танец — Куроко разговаривал с ней сначала как с умалишенной, потом как с непонимающим базовые вещи ребенком, а потом и вовсе как с человеком задержанным по обвинению в убийстве, совершенном с особой жестокостью. Позже она выбежала из зала вся заплаканная, а Куроко вышел минуты через две, кинув в Акаши затуманенный странной эмоцией взгляд.       — Это было неоправданно жестоко, — поделился своим мнением Акаши, когда они вышли за школьные ворота, а Куроко стрельнул у него сигарету.       — Я сорвался, — пояснил свои действия Куроко, глубоко вдыхая сигаретный дым. — Не хочу это обсуждать, мне от самого себя противно.       Акаши не стал настаивать, потому что прекрасно чувствовал, как Куроко винил себя за такую вспышку агрессии. Волк заскулил под ребрами, желая успокоить своего человека, поэтому Акаши приобнял Куроко по пути к его остановке, пытаясь хоть как-то приободрить. Жалкая попытка. Но сработало.       Ночью Куроко удалил то видео с канала, затопил ленту Акаши своими твитами с переживаниями, заставляя его дико фейспалмить, а волка грустить. На следующий день Куроко извинился перед той девушкой публично, спокойно объяснил ей ситуацию и взял со всех обещание больше не записывать на видео танцы с сексуальными намеками. Сам же обещал впредь следить за тренировками и не бросать все на самотек, извинился за то, что вот так их всех бросил и даже ни разу не зашел к ним.       Но к танцам так и не вернулся.       Ближе к Рождеству Куроко начал ебать мозги самому себе и страшно злился на всех и вся. Акаши задумчиво наблюдал за его поведением и сравнил его с поведением девушки во время ПМС, только в разы хуже, и, самое стремное, что Куроко вел себя так без особой причины. Или причина была, только он о ней умалчивал. Пока Акаши чуть ли не заставил его расколоться.       — Ты пиздецки нервируешь меня своим поведением и недосказанностью, — процедил Акаши, когда они остались одни в школьном кабинете. — Какого хуя ты, когда я спрашиваю тебя, в чем дело, вечно увиливаешь от ответа? Я должен из тебя нормальное объяснение клешнями вытягивать?       — Ничего себе резко, — удивился Куроко, заинтересованно приподнимая брови. — Я удивлен, что ты говоришь мне такое спустя почти полгода. Долго держался.       — Так ты еще и специально все это время ебал мне мозги? — со злобой сказал Акаши, наблюдая за тем, как Куроко усмехнулся. — И какой в этом был смысл?       — Не специально, не выдумывай, — отмахнулся он. — Я ебу мозги либо всем, кто меня окружает, либо, когда мне это надоедает, начинаю ебать мозги себе.       — Ты слишком загоняешься, Тецуя. — Акаши поморщился, удерживаясь, чтобы не прикрыть лицо ладонью. — Из-за чего ты сейчас страдаешь хуйней? Просто так, от нечего делать?       — Нет, не просто так. Меня критикуют.       Неудивительно, подумал Акаши, но вслух лишь сказал:       — Кто и за что?       — Всякие разные люди из-за танцев.       — И что? — искренне не понял Акаши, вопросительно приподнимая бровь.       — И то.       — Блядь, Тецуя, прекращай. Ты очень заебал меня подобными диалогами. Если ты не хочешь мне ничего рассказывать, то, будь любезен, начни снова вести себя так, как вел себя летом, во время всей той хуйни с Дайки — делай вид, что у тебя все отлично, а не выставляй все свое недовольство на всеобщее обозрение.       Куроко вздрогнул на последних словах, сказанных с особым холодом в голосе. Акаши лишь спустя долгие пять секунд понял, что перегнул палку, когда Куроко резко встал из-за парты и, спокойно взяв свою школьную сумку, направился к выходу из класса, бросив ему через плечо:       — Иди на хуй, пожалуйста.       Акаши хорошо почувствовал злость своего волка — тот утробно зарычал, и Акаши, передавая ему небольшую часть контроля, замогильным голосом прошептал:       — Ты и с места не сдвинешься, пока мы с тобой нормально не поговорим.       Куроко встал как вкопанный и осторожно повернул голову в сторону Акаши, наблюдая за тем, как его глаза слегка, не в полную силу, светились желтым.       — Мое терпение не безгранично, Тецуя, — тихо говорил Акаши, наблюдая за едва различимым в глазах Куроко интересом, — а терпение волка уже на исходе.       — Мы с тобой не поговорим. — Куроко встал полубоком, чуть мотая головой. — Не сегодня, не сейчас. Я не знаю когда. Об этом надо было думать раньше, еще на первом году обучения. Извини.       Он, сбросив оцепенение, нагнанное на него волком, быстро выбежал из класса, а Акаши изо всех сил сдерживал собственное рычание, прокусывая губы отросшими клыками. Вот настолько Куроко выводил его из себя.       На следующий день они даже не поздоровались. Куроко просто отвел взгляд, а Акаши сделал вид, что не заметил того. Волк негодовал, хотел увидеться с Куроко, но Акаши говорил самому себе, что им обоим стоит иметь хоть каплю гордости.       Акаши не удивился, когда к нему после уроков в кабинет студсовета заглянул улыбающийся Кисе.       — Привет, Акашиччи, вижу, у тебя как всегда говняное настроение, — весело проговорил он, заставляя Акаши мученически закатить глаза.       — И ты прекрасно знаешь, из-за кого оно такое. — Акаши проследил за тем, как Кисе приземлился на стул, стоящий рядом с его рабочим местом.       — Хочешь об этом поговорить? — задал Кисе вопрос, ответ на который и так знал. Акаши посмотрел на него, как на придурка, вынуждая продолжить. — Ладно, я пришел сюда, зная, что ты хочешь об этом поговорить, — он пожал плечами, мимолетно, но очень внимательно обводя взглядом кабинет студсовета, в котором сейчас никого, кроме них двоих, не было. — По поводу Курокоччи. Он идиот, не отрицаю, но не полный идиот, как ты думаешь. — Акаши уверен, что в его глазах не отражалась сейчас ни одна мысль, промелькнувшая в голове, но Кисе все равно понимающе улыбнулся. — Он вообще сейчас не хочет принимать ничего, что происходит в его жизни, тебя тоже. Еще на его голову свалились всякие его фанаты, которые не понимают, почему не выходят видео с его участием. Ему шлют гадости на почту, упоминают его в твитах, оставляют гневные комментарии — в общем, все что угодно, лишь бы он обратил на них внимание и вернулся наконец к танцам. Проблема в том, что, сколько бы я с ним ни разговаривал на эту тему, он меня уверяет, что к танцам перегорел и что ему это уже нахрен не сдалось.       Акаши пожал плечами, когда Кисе на мгновение замолчал, вглядываясь в его глаза.       — Он не перегорел, — спокойно продолжил Кисе, — причина его острого отказа заниматься танцами кроется в совершенно другом. Я пытаюсь понять в чем, но у меня совершенно нет идей. А у тебя?       — Так ты пришел ко мне за помощью? — удивился Акаши, откидываясь на спинку стула и морщась. — Прости, но здесь я бессилен.       — Неужели ты не пытался проанализировать то, что происходит с Курокоччи?       Ну, вообще-то, пытался. Только это ни к какому умозаключению не привело, да и Акаши считал все свои рассуждения на тему того, что происходит с Куроко, бессмысленными.       — Я долго думал об этом, — неохотно признался Акаши, отводя взгляд от внимательных глаз Кисе, — и дошел до того, что, возможно, танцы у Тецуи ассоциируются с не лучшим периодом в его жизни, поэтому он старается как можно сильнее от них отгородиться. Это самое логичное объяснение тому, что с ним творится, учитывая то, что он любит танцевать, что танцует он прекрасно и у него до сих пор куча идей для новых танцев, то есть это далеко не творческий кризис. Но если оно на самом деле так, и Тецуя просто отрицает танцы потому, что предпочел бы выкинуть предыдущий год из головы, то я не знаю, как здесь вообще можно помочь.       Он замолчал, вновь переводя взгляд на Кисе, наблюдая, как тот растягивает пухлые губы в улыбке.       — Я рад, что ты смог докопаться до истины.       — В смысле? — не понял Акаши.       — Это хорошая и самая логичная версия из тех, что я сам перебрал в своей голове, — Кисе передернул плечами и облегченно выдохнул. — Раньше Курокоччи всегда воспринимал танцы как что-то, что дает ему возможность расслабиться душой, но теперь танцы ассоциируются у него только с плохим, — слегка перефразировал он то, что сказал Акаши. — И теперь у меня есть идея, как на него можно повлиять.       — И как же? — поинтересовался Акаши, а волк у него в груди заинтересованно навострил уши.       — Я буду давить на гордость, — белозубо улыбнулся Кисе, вставая со стула и теперь глядя на Акаши сверху вниз. — Теперь, что бы ни случилось, просто поддерживай Курокоччи, окей?       Акаши пожал плечами, показывая, что согласен, пока что плохо понимая, как именно Кисе собрался давить на гордость Куроко.       Но уже на следующий день все понял, так как Куроко ворвался в класс Акаши сразу после первого урока, буквально тыча ему в лицо своим телефоном с твитом какого-то пользователя с галочкой.       — Прочти, — практически приказным тоном сказал Куроко, и Акаши ничего не оставалось, кроме как осторожно забрать из чужих пальцев телефон и нормально вчитаться в твит.       «У вас связки на уровне сельской дискотеки, хотя чего еще можно было ожидать от школьника. Если опровергнете это нормальным танцем, то я публично принесу извинения и подарю вам классные кроссовки ;)»       Акаши лишь ухмыльнулся на такую откровенную провокацию и теперь примерно представлял, как далеко зашли связи Кисе с популярными людьми. А вот Куроко было не до шуток.       — Это написал известный в интернете корейский танцор, — Куроко выхватил телефон у Акаши и вновь вчитался в английский текст. — Я настолько зол, что готов убивать.       И пулей вылетел из кабинета, предоставляя Акаши возможность тихо рассмеяться.       Если настолько откровенное давление на чужую гордость действительно подействует, то Акаши хотя бы точно будет знать, куда надо будет давить в следующий раз.       Позже Акаши смог встретиться с Куроко только во время обеденного перерыва, потому что больше нигде не мог его выловить. Куроко был весь как на иголках, не мог понять, чего от него хотел Акаши и честно обещал поговорить с ним после школы. Акаши остался в шоке от того, как сильно на Куроко повлияло всего лишь одно порицание от известного человека, и от того, что всеобщее осуждение его фанатами вообще не возымело никакого эффекта.       На тренировке, столкнувшись взглядом с Акаши, Кисе довольно лыбился, а сам Акаши позже узнал, что Куроко соизволил посетить тренировочный зал в танцевальном корпусе в качестве участника и начал придумывать новый танец. Прокрастинацию Куроко как ветром сдуло, и он начал очень активно репетировать придуманный танец с другими ребятами. Говорить о том, что Куроко вновь стал вести себя нормально, даже не стоило.       Дня через два Акаши зашел к нему в тренировочный зал поздно вечером, когда остальные танцоры уже разбрелись по домам. Они снова остались вдвоем, Куроко сидел на матах, прикрыв глаза, и шептал слова из трека, под который ему придется танцевать через какие-то сутки.       — Окей, Акаши-кун, признавайся, кто из вас с Кисе-куном пошел на такую авантюру ради того, чтобы я вновь вернулся к танцам?       Куроко внимательно наблюдал за тем, как Акаши сел рядом с ним на маты, вытянув ноги.       — А может, тот танцор решил сам упомянуть тебя в твите, потому что ему нравятся твои танцы и ему надоело, что ты уже давно не выпускаешь видео с твоим участием?       Куроко рассмеялся и уселся на матах в позе лотоса, уставившись Акаши в глаза.       — Я думал об этом первые две минуты после того, как прочел твит. Потом понял, что все это хуйня и, скорее всего, кто-то из вас двоих все это подстроил. Поэтому на следующий день побежал по очереди тыкать вам в лицо телефоном. Теперь не знаю, кто из вас заслуживает Оскар. Нет, серьезно, скажи?       — Много других ребят заинтересованы в том, чтобы ты вернулся в танцы. По какому критерию ты их отсеял?       — Ну, — Куроко вздохнул, на секунду прикрыв глаза, — я думал о том, у кого может быть достаточно связей и влияния для того, чтобы связаться с другим известным человеком. Под все критерии подходили только вы двое, — он пожал плечами. Акаши хмыкнул — странно, что Куроко не был ослеплен мыслью о том, что популярный танцор просто ждет не дождется его нового танца.       — Если ты сразу понял, что это чистой воды провокация, почему вдруг начал вести себя как оскорбленная невинность? — Куроко рассмеялся из-за последней фразы, но впоследствии быстро взял себя в руки.       — Если вы пошли на подобные жертвы лишь из-за того, чтобы я вернулся к танцам, то я просто не могу это проигнорировать. Потому что это, — он пожал плечами и посмотрел в потолок, подбирая слова, — мощно, наверное? Во всяком случае, мне очень приятно. Но «связки на уровне сельской дискотеки», — он хмыкнул, вновь посмотрев Акаши в глаза. — Здесь получился прокол. Я прекрасно знаю, на каком уровне танцую.       — Раз уж на то пошло, то объясни, почему ты так резко прекратил заниматься? — Акаши решил узнать, правы ли они были с Кисе, хоть и боялся, что Куроко все равно утаит часть правды.       — Сам не понимаю, если честно, — Куроко пожал плечами, а Акаши начал внимательно вслушиваться в чужой сердечный ритм. — Мне показалось, что танцы меня тяготят, но стало только хуже, когда я их забросил на полгода. А теперь после пары тренировок стало легче.       Причина была пояснена хуево, еще в некоторых местах Акаши слышал ложь, это заставляло его хмуриться, потому что он плохо понимал, зачем Куроко врал.       Но потом, когда Куроко вернулся к танцам, выпустил новое видео и снова начал активно тренироваться, стало проще жить. Кроссовки ему, разумеется, никто не подарил, а обвинение в хуевых танцах было переведено в самую обыкновенную провокацию, которая подействовала.       Куроко практически перестал выеживаться и ебать всем вокруг мозги, полностью отдаваясь любимому делу. Правда, потом начал доебываться до Акаши уже с совершенно другими вопросами, относящимися к теме его дня рождения, но здесь Акаши никакой сложности не видел.       Сложности начал подбрасывать только волк, как бы показывая, что раз они с поведением Куроко разобрались, то пусть теперь разберутся и с ним. Сложность же заключалась в том, что Акаши до сих пор не знал, с какой стороны приблизиться к Куроко в физическом плане, поэтому клятвенно пообещал волку, что он обязательно решит эту проблемку на вечеринке, которую устраивает Кисе по поводу дня рождения Акаши.       Сейчас Акаши было трудно понять, что именно выйдет из всей этой затеи, но он слишком искренне надеялся, что все обойдется без разного рода подлянок. Хоть и в закромах его памяти таилась мысль о том, что к ситуации с Куроко и волком можно было подойти куда проще.