Александр.

Выпивая до конца сладкий чай в кружке, мужчина нежился под пледом в уютном теплом доме, посматривая с женой семейную комедию по своему любимому каналу, приобнимая любимую. Все было хорошо, очень даже, если бы не вина, висящая у него грузом на сердце. Все было бы до банального хорошо, если бы не караемые законом действия на работе. О них и думать не хотелось, но мысли его не оставляли. Это был слишком рискованный шаг, но он и не знал, что делать, он не мог отказаться от наживы, настолько алчным оказалось всё то же его сердце, что билось уже неправильно в его молодом возрасте. Да и стиль жизни после потери навыков всё той же работы слишком изменился, а он не дурак и любитель вкусно поесть и крепко выпить, после чего подсадил на это и жену. — Саш. А, Саш? , — произнесла еще более-менее сладким голосом женщина, начав поглаживать подушку, которую держала возле живота. — Чего? , — хряпнул он, чуть не вынося чай за грань своего рта. Не верилось, что когда-то он был на престижной должности, но так было, к счастью или же к сожалению. — А я беременна, — произнесла явно пополневшая девушка, улыбнувшись. А Александр смотрел на нее со ступором, но с частью интереса радости в своих глазах. Как и сейчас. Тело девочки находилось в полном покое до поры, пока Александр не оттянул ту от грязи, взваливая себе на плечи, уже представляя расправу. Вообще-то и вариантов было множество, множество мыслей, переплетающихся, словно змеи, в один комок, что возрастал в объеме, временами оставляя в сознании лишь пустоту. За каждой ступенькой ступенька на этом холме. Тучи не отдавали покоя, продолжая палить мгновенными вспышками и громом, предоставляющими своих детищ — молний. Им можно было бы восхищаться, но мужчина уже нашел для себя предмет. И казалось бы, почему никто не слышал крик или же никто не спас? Кажется, вдали сидела старушка, но ее на самом деле и не было видно, а ее зрение не давало полной картины, а чуть далее трактора и лесопилка. Оттуда могли бы прибежать мужики, но смена окончена уже как час. Такие дела, что аж идут по маслу. За каждой ступенькой ступенька. Его дыхание становилось тяжелее из-за собственной туши, но он никогда не считал её бесполезной, если только будучи подростком, но это было настолько давно, что уже и неправда. Кажется, тогда шутили про счастливое будущее, которого, как видно, и нет. Печально, печально, Александр, кажется, вам не хватило силы воли, чтобы продолжать быть отличным учеником в этой жизни? Все же так хорошо шло, к чему были все эти терки? Когда-то был худым и тихим, чуть позже возмужал и стал полным, а по части самооценки взвинченным. И к чему это привело? Он сделал слишком много верных решений и вышел из игры, решив, что очередное — точно верное. Часто задавал вопрос — был ли у него выбор. По началу считал, что есть, когда у него была совесть, но потеряв последнюю каплю стыда — успокоил самого себя, превращаясь, по его же мнению, в регрессирующий овощ. Он встретил ту девушку с университета, затем вместе с ней преодолел множество тяжелых обстоятельств и пообещал ей целую звезду с неба, но кто знал, что она будет из костей и плоти, а её аромат был уже ароматом хлорки. Всего лишь одно предупреждение с подписью, один разрез — и взятка была оправданной, после чего молодого врача начали преследовать. И, конечно, его семью. — У нас должна была быть дочь, — проговорил с ухмылкой страшный человек, наконец принеся тело девочки на веранду, со скоростью сдирая с её тела грязную одежду и оставляя в немногих, на его взгляд, лохмотьях, пока не касаясь её юного тела слишком глубоко, — Но тссс. Кто мог был об этом знать? Мужчина пожал плечами и снял с себя ботинки, скидывая все, что касалось грязи, на деревянный пол, наслаждаясь чистотой во всем. Он не мог иметь детей. Не физиологически, чисто морально. Он был рад известию, но долго думал об этом, хотел было сказать своей жене сделать аборт, но это было слишком поздно и вредяще для её же здоровья. Но. При этом он и думал о ребенке с положительной стороны, хоть и ненавидел грязь. Страшный человек опустил тело Люсинды в ванную, включив теплую воду и с внутренним восторгом наблюдая за тем, как с нее смываются кусок зща куском грязь. А эта ткань. Ткани всегда хороши в воде, они плавали в невесомости, а вода становилась уже грязной. Придерживая голову Люсинды, он начал спускать жидкость, осматривая с удивлением рыжие волосы. Она даже на кого-то похожа, пусть даже и не на любимую женщину, но все же он был доволен своей добычей. И им двигало что-то столь безумное и дикое, что он мог бы себя сравнить с хищником, падальщиком, кем угодно, но он уже не ощущал себя человеком уже как два года после смерти его жены. Пил слишком много, переезжал из уголка в уголок, а этот дом арендовал на месяц, чтобы потом арендовать где-то еще, ведь дело еще не закрыто, но суд не ищет преступника, как казалось ему. Но он делал слишком много верных решений, отчего он уверен, что и все эти перебежки также были верными, как и все та же взятка, повлекшая скандалы за скандалом, а его — лишения работы, что могла бы прокормить его намного времени. Но уже поздно. Как и доставать тело из воды. Теперь ткань была грязной полностью, нужна наливать новую ванную воды, чтобы девочка была кристально чистой. У него было постоянное этакое чувство, что грязь приносит лишь беды. А за окном шумело и гремело все сильнее и сильнее. Новая вода. Снова та же эйфория от всплываний тела и колыхания белой рубашки, что была тонкой и полупрозрачной. Пошла холодная вода, кажется, страшный человек забеспокоился, спохватывая Люсинду себе на руки и отнеся мокрой себе в постель. Но это было не дело. Он всегда хотел себе красивую семью, улыбающихся и приветливых детей, покорную жену. Но жена настолько покорна, что мертва от чужих рук и в ужасном состоянии. Это было отвратительно, когда-то в начале он чувствовал отвращение, но сейчас он видел в своих мыслях ровным счетом ничего. Чтобы хоть что-то вспомнить — ему нужны фотографии или факты, таковы года, забравшие его память. Постоянное распитие алкоголя, переедание, прыжки с места на место, словно блоха у короткошерстной собаки под средством от паразитом. Чувствуя себя паразитом, специально попадался под влияние закона. Но кто убил его семью? Он пытался отомстить, но все было попросту впустую. Ничего не выходило, поиски занимали лишь время, он утрачивал скрытность. А с этой знаменитостью все не могли успокоиться — искали хирурга, хирурга искали. Глупое решение — применять не те аппараты и не те инструменты, но было уже поздно. Он взял из крупного шкафа из Италии, как говорил владелец дома, большой клетчатый чемодан, даже присвистывая. — Хэй, хэй, Маргарет, мы потратим на нашу дочь твои ткани? Я люблю тебя, но тебя нет со мной. Я обожал с тобой пить ром, но тебя нет. Дай же нашей дочери насладиться моей компанией. Ему показалось, что кто-то что-то сказал, но это был всего лишь ветер, проворачивающий по дому тревожные мелодии звучащих отовсюду непонятных стекол. Тарелки? Почему на ум пришли именнно они? Спросил бы себя мужчина, будь он сейчас разумен. А руки уже взяли клетчатую юбку и почти что новые колготки. Всё было ношенным его же супругой. Жаль, что она не знала, что он будет настолько глубоко болен, может, спрятала бы свои вещи. Но одежда Маргарет была слишком большой, но мужчина не отчаивался. Просто схватил толстую нитку и толстую иголку, начав творить прямо по коже, считая, что все должно лечь идеально. Когда-то он был обыкновенным, но он понял, каково быть идеальным! А если стяг ниток был не похож на предыдущие — он перепрошивал, выдирая из кожи кусок, наслаждаясь, но понимая, что так слишком много кровавых дыр. Попробовать пластырь? Нужно просто обезвредить. Бывший хирург схватился за бутылку с медицинским спиртом, сливая и сначала в глотку, а уже затем и в открытые ранения. И ему нравилось слизывать кровь, ему нравилась послушность. Он так и хотел надеть на неё всё, что его привлекало, не хватало штриха. Белые колготки уже были чулками, а юбка была намного короче. Он снова взялся за иголку, но тоньше, обрабатывая края и смотря обезумевше на ноги, в то время, как на кухне открылось окно, в которое въедался ливень. Не будет больше больно и плохо, — подумал он, вливая спирт больше в тело без сознания, таща затем и фен. Чтобы высушить блузку и нижнее белье ребёнка. — Мааарта, — протянул он, беря снова на руки, покачивая, как младенца, — Ааа, ааа, ааа-а, — протянул он подобием колыбели, целуя потом и в лоб, относя в зал. Он не был схож с тем домом, не было ни уюта, ни жены, ни большого телевизора. Лишь маленький… Зато было большое и мякгое кресло, обитое кожей, в которое он и положил Люси. — Спи, девочка, ты так прекрасна, — он поцеловал обе её руки, затем и вковывая в железные кандалы, как и ноги, что обцеловывал от колен до стоп. Кажется, он мог был бы почувствовать возбуждение. Или уже чувствовал? Телевизор включился сам. Нет, это неправда, мужчина сам включил его, нашел нужный канал и начал смотреть, замерев, а потом дергаясь в приятных конвульсиях, следя за тем, что было на экране с очень крупным масштабом. Это то, что было нужно. Через каждый оргазм он поглядывал на девочку, заканчивая каждый раз успешно. Гряяяязный извращенец. Что говорилось про моральщину? Кажется, это был второй пример того, что ему не нужно находиться рядом с детьми. Люсинда раскрыла в ужасе глаза, а мужчина уже знал, что с ней делать, именно поэтому он уже тащил все свои инструменты, что были совсем рядышком. Сначала ввел с всё также толстой иглой большую долю снотворного, от которого девочка потеряла сначала ориентацию в местности, времени, сознании и всем, что делает человека приспособленным к чему-либо. — Ну же. Девочка прекрасна, когда спит, — досказал хирург, погружая пациентку в глубокий сон. А его руки творили куколку. Каждый шприц и скальпель намеревали создать нечто большее, чем просто маленькая девочка. Решил проработать с ней полностью и во всем так, чтобы она была рада этому подарку судьбы, но он и сам уже знает, что не даст посмотреть. Лишь только отдаст честь остаться в его постели, но точно? Нет. Каждый шажок отмечал в своей голове, делая для себя произедение искусства. Занесенные острия. Иглы. Вновь нитки, но уже до крайности тонкие. Все это вызывало вновь и вновь воссторг. Он даже принес зеркало, чтобы та якобы посмотрела в него. Но вот беда. Она не открывала свои глаза. — Марта! Марта! Марта, девочка моя, взгляни на меня, ты сегодня так хороша. Знал бы. Кажется, я в Вас влюблен, миледи. Не нужно ли Вам на бал иль выпускной? , — он начал нести абсурд, общаясь с ней, пока на улице происходило черт знает что. Страшный человек не хотел бы двигать тело, но он так хотел опробовать свою ягодку, что не сдержался, а швы уже трескались и трескались. Надеть одежду, чтобы её порвать. Прошить, чтобы разорвать. Его остановило лишь горящее на улице дерево. Мужчина скрылся на своем желтом автомобиле, не собираясь иметь дело с пожарниками, надеясь, что никто не видел, как он выходит отсюда. Поездка… В никуда. Куда глаза глядят.