первая часть
5 июля 2017 г., 20:20
Даниле Кашину совсем недавно стукнуло семнадцать лет, но по его заёбанному внешнему виду и враждебному отношению ко всем и каждому, кто окинет его неприемлемым взглядом, можно было с полной уверенностью сказать о том, что его возраст и особый склад ума совершенно и невероятно дисгармонировали друг с другом. Он учился в обычном десятом классе в одной из самых непримечательных школ, которых во времена СССР было хоть пруд пруди. Однако надо было отдать Кашину должное — благодаря его непробиваемой деградации, категоричному нежеланию следовать правилам, скандальному поведению и феноменально скверной успеваемости, на их учебное учреждение навалилась общественная известность, и на каждом педагогическом совете все его действия получали неслыханную огласку. Его не раз ставили перед возможностью отчисления, но он всегда находил, что сказать, и брал взрослых своим фирменным шармом. Таким образом, начинался второй семестр, и его клятвенные обещания стать прилежным учеником проваливались под холодную февральскую землю с небывалым треском.
На прошедших выходных его классная руководительница устроила школьное собрание, которое он, как обычно, не удосужился посетить ввиду своей патологической лени: Роза Павловна начала предварительный отбор, разрешая ученикам выдвигать свои кандидатуры на те или иные должности внутри класса, плюс ко всему его одноклассники получили новое расписание и пожелание успехов в учебном году. Ни одним сантиметром своего огромного бренного тела он не пожалел о том, что в тот день он остался дома (но вот чего-чего, а традиционных напутствий ему точно не хватало). Нет, он не вёлся на весь этот миф о том, что если один раз поверишь в себя, то твоя жизнь моментально станет обречена на нескончаемые победы и триумф. Но в такие времена, как эти, ему становится похуй, во что верить — и он готов стать настоящим фанатиком, лишь бы проклятые предки и многоуважаемые учителя не доебывались до него и его оценок в дневнике.
Из-за неявки в школу, где они должны были решить все организационные моменты (которые, в принципе, ребята и решили — но только без Кашина), в их первый учебный день он даже не ебёт, какой урок стоит первым — да и не парится особо, но зато его мать полностью берёт всё волнение на себя и с самого утра торчит у него над душой. Она поднимает его на ноги ни свет ни заря, собирает потрепанный временем и ногами ранец и громко скандирует заученные фразы, передвигаясь по квартире из комнаты в комнату.
«Порадуй мать хотя бы на этой неделе! Принесу тебе пакет с конфетами «Красного октября», но постарайся получить как можно меньше замечаний!»
«Бери пример с Онешко, не мальчик, а золотце!»
«По подъездам не шастай после школы, узнаю — о походах в кино можешь забыть».
Но ни одно ореховое пралине, ни один «Мишка на севере» и даже запреты о просмотре телевизора — ничто из этого не действовало на него так эффективно, как предупреждение о том, что мать может не купить ему обещанную игровую приставку. Все его сверстники уже давным давно стали счастливыми обладателями Денди, а те, у кого бюджет был поменьше, радовались и Сеге. Данил знал, что в скором времени и он сам будет хвастаться перед ребятами дорогим подарком (не мог предугадать, когда именно, но он понимал, что, будучи единственным ребёнком в семье, хоть и самым проблемным, эта приставка уже в его руках. Поэтому всё, что ему оставалось, это ждать, а вот как раз железное терпение и было его отличительной чертой. Кашин не умел забивать гвоздей в стену, кулинарных способностей у него тоже особо не наблюдалось, однако ждать он умел и любил. Его поразительной выдержке мог позавидовать каждый). Конечно, его семья не была особо богатой, но раз мама пообещала — значит, она сделает, думал он.
Когда мать в очередной раз зашла в комнату, жалуясь на спёртый воздух и умоляя открыть окно на проветривание, он откинул одеяло в сторону и поставил ноги на тёплый ковёр. Несмотря на то, что на календаре был конец 1987 года, их квартира выглядела весьма и весьма плачевно. Комната, в которой жил Кашин, была полна всякого барахла, привезённого от родственников. Его родительница на постоянной основе принимала у всех поношенную старую одежду, из которой Никита вырос, а Дане в самый раз, учебники и пособия для занятий уроками, а также чужих мужчин, которых в их доме было сполна. Данил не жаловался, но и радоваться было не к месту.
— Завтрак на столе, мы с Петром уезжаем на работу, — сказала она и поцеловала его в лоб.
Данил поплёлся на кухню, попутно натягивая на себя школьные брюки и доставая полупустую пачку «Примы» из широких карманов. Входная дверь квартиры гулко хлопнула, и он наконец-то остался наедине с самим собой. В такие моменты он был благодарен жизни за то, что у его родителей всегда были дела поважнее их собственного сына, и они ебали ему мозги лишь по утрам.
Он запрыгнул на подоконник, закинув босые ноги на обеденный стол, положил тарелку с глазуньей к себе на колени и зажёг сигарету. До начала уроков оставалось всего ничего, но Кашин и не думал торопиться. Он проткнул желток краем тоста, позволяя жидкости растекаться по тарелке — аппетита не было, как и настроения что-либо делать (особенно идти в школу, которую он ненавидел даже сильнее, чем Юлика из квартиры снизу). А ненависть к Юлику у него была весьма обоснованной: Онешко был на год младше Данила, но дерзости у него было хоть отбавляй. Все девчонки бегали за ним гурьбой, дожидаясь после спортивных тренировок или подкарауливая у дверей подъезда, а мальчики не отставали от женского пола и стремились подружиться с рыжеволосым, подкупая своими подарками и предложениями. Всё детство он был одиноким ребёнком, в которого кидались камнями и называли странным. Но в четвёртом классе они с Кашиным подружились и были лучшими друзьями до тех пор, пока между ними не пробежала чёрная кошка, пока Юлик не решил, что он слишком хорош для своего друга.
Сейчас Данил действительно не понимал, как из послушного черноволосого мальчика с наивностью в глазах могло получиться нечто вроде этого. Он предпочитал не вспоминать те времена и каждый раз напоминал себе, что ненавидеть куда проще, чем прощать. И в целом он придерживался мнения, что отключив весь «социальный» режим внутри себя и послав на хуй всех людей, ебаную любовь и прочие человеческие вбросы, будет легче. В семнадцать лет ему вдруг стало не с кем разделить свои мысли, изъедающие мозг изо дня в день, но было так невыносимо страшно и унизительно признаваться в этом, что Кашин решил, что таким, как он, никогда не будут доступны человеческие отношения. Ведь он жесток, высокомерен, вспыльчив, инфантилен и эгоистичен, а значит, никогда не сможет построить отношения с кем-либо. Возможно, виной всему этому был его родной отец, внимания которого ему так сильно и отчаянно не хватало в раннем возрасте. Но теперь это никого не волновало. Все считали, что Кашин сделал себя таким сам, и никто не был причастен к его изменениям.
Докурив вторую по счёту сигарету, он спрыгнул на пол, закрыл окно и кинул грязную тарелку в раковину. На часах было ровно 7:55, когда Данил застегнул свою белую рубашку и выбежал из квартиры. Впереди его ожидала трудная рабочая неделя, но это было последним в списке вещей, которые волновали его в данный момент. Он всего-навсего хотел, чтобы Роза Павловна не приебывалась к нему из-за пустяков, и этот день поскорее подошёл к концу. Но, видимо, у тех, кто обитал над облаками, были на него совсем иные планы.
— Сколько лет, сколько зим, — послышался голос сзади. Данил неохотно повернулся, поправляя спадающий с плеч ранец. Перед ним стоял никто иной, как Руслан Тушенцов.
Он был его приятелем и по совместительству поставщиком сигарет. Казалось удивительным, что они вообще так хорошо общались, потому что Руслан имел положительную репутацию среди сверстников, дохуя денег своего отца и для таких, как он водиться с кем-то вроде Данила, считалось оскорбительным. Однако Тушенцова это нихуя не волновало, и он по-прежнему поддерживал с ним дружеские отношения.
— Дантес, тебя ещё не выгнали? — с издевкой спросил он, похлопывая друга по плечу. Даня отрицательно покачал головой и продолжил идти вперёд.
— Я уже заебался, сука. Сам скоро уйду, — горестно ответил Кашин, пиная камешек носом своих кроссовок.
— Заценил новенькую?
— Кого?
— К нам девчонка перевелась, симпотная, говорят, — Руслан ухмыльнулся. — Так что повремени с уходом.
В привычной для них тишине они добрались до школы, попрощались у главных ворот, потому что Руслану надо было срочно встретиться с кем-то в следующем районе, и Данил отправился на свой первый урок во втором семестре.
—✰✰✰✰✰—✰✰✰✰✰—✰✰✰✰✰—
За дверью послышались тяжёлые шаги, а уже через долю секунды в проёме показалась взлохмаченная голова. Двадцать три человека вместе с учителем заметно закопошились и направили свои любопытные взгляды к источнику посторонних звуков. — Не удивляйтесь моему присутствию, я тоже в ахуе, — пояснил Кашин, заваливаясь в кабинет литературы под конец урока. По классу прошлась волна одобрительного смеха: каждый жаждал продолжения очередного грандиозного спектакля. Он учился с этими людьми в течение десяти лет, но они по-прежнему не могли привыкнуть к его глупым эксцентричным выходкам (чего нельзя было сказать об учителях). Нина Михайловна демонстративно нахмурилась, грозно хлопая учебником по своему столу и напоминая всем присутствующим о мерах приличия. — Кашин, дай мне дневник и немедленно сядь на место! Он театрально закатил глаза, открыл портфель и безжалостно высыпал всё его содержимое на рабочее место женщины. В два счёта её чистый стол заполнился слоем пыли, свёрнутыми бумажками, школьными тетрадями, разноцветными фантиками и пустыми пачками от сигарет. Даня присел на корточки, сердито прищурил глаза и многозначительно почесал подбородок. — Я не вижу дневника, — заключил он, оглядев весь мусор вокруг себя. — Ребята, — воодушевлённо продолжил Кашин, поворачиваясь к своим одноклассникам лицом, — а вы его видите? Один из самых отъявленных отрицательно покачал головой, а другие продолжили наблюдать за преподавателем, лицо которой покрылось лёгкой испариной. Она молча указала рукой на дверь и сказала выметаться. — К директору, ты, подлец. Даня победно улыбнулся, показал ей средний палец и вышел из кабинета под неистовый шквал аплодисментов. Сегодня он собирался избегать встреч с неуравновешенными мудаками, которые провоцируют всех своим ребячеством, но уже подходя к кабинету директора, он понял, что от себя никуда не убежишь.—✰✰✰✰✰—✰✰✰✰✰—✰✰✰✰✰—
Ленинград был пьянящим. Он гудел, словно встревоженный пчелиный улей. Все фонарные столбы и заборы в жилых кварталах были обклеены листовками и объявлениями, а проспекты беспрерывно кипели жизнью. В Чайковском всё было иначе — там она чувствовала себя как дома. Не то чтобы Лиза боялась перемен, но оставив своих друзей, домашних питомцев и первые ничтожные зачатки романтических отношений позади, каждая вещь и новый человек, которые встречались ей в этом мрачном городе, казались ей неправильными. Ведь если бы не финансовые проблемы, затронувшие её семью, сейчас бы она по-прежнему считала свою жизнь идеальной: получала бы больше карманных денег, вставала бы на ступеньку выше, чтобы дотянуться до тёплых губ Димы, и просто-напросто продолжала бы быть девочкой-клише. Но теперь ей приходилось мириться с вопиющей несправедливостью и довольствоваться тем, в чём она вовсе не нуждалась. Школьный день стремительно близился к концу, и неприятное урчание в животе девочки служило этому весомым доказательством. Она печально вздохнула прохладный воздух, позволив карандашу плавно скатиться на край стола и оказаться на полу, когда пронзительный звонок оповестил учащихся об окончании урока. Учёба никогда не была для неё сложной и неразрешимой проблемой: ей нравилось читать художественную литературу, решать математические задачи, которые порой оказывались неподвластными даже её прошлым учителям, наблюдать за изменениями в окружающем мире и получать от взрослых гораздо больше информации, чем требовалось в её возрасте. Некоторая часть её сверстников толком-то не разбиралась в простых логических анализах всего происходящего вокруг них, а вот Елизавета существенно отличалась от серой массы, и это было одной из главных причин, почему её так охотно принимали в коллектив. Ребята в её новом классе тоже оказались достаточно приятными как по внешнему виду, так и по общению, а сосед по парте, Миша, и вовсе разделил с ней полкилограмма шоколадной «Белочки» с фундуком. Она была счастлива сложившимся обстоятельствам, но с её стороны было наивно полагать, что всё будет иначе. В её прошлой школе к ней относились с искренним уважением, хотели подружиться не только потому, что она являлась единственной отличницей в параллели среди десятых классов, но и благодаря её богатому внутреннему миру. Ведь кто бы что ни говорил, а её душа была многогранна, подобно сссровскому рублю. Она виртуозно умела играть на скрипке и фортепиано, ей нравилось отказываться от своих привычных предубеждений и смотреть на мир по-другому, чужими глазами, а ладить с противоположным полом для неё вообще было проще пареной репы. Но странная ирония состояла в том, что, даже будучи идеальным психологом для себя и других людей, она не умела любить и дружить. Она знала свои недостатки, но никогда не пыталась пойти кому-то навстречу и предпринять что-либо для их скорейшего устранения. Она непростительно остро желала любви, но также была убеждена в том, что любовь — это ничто иное как выброс естественных психостимуляторов в организм. Её звали Лиза Неред, и она была непримиримым антагонистом. Она неторопливо вышла из кабинета математики и оглянулась по сторонам. Дома её ждал пушистый мистер Кот, настоящая гора домашней работы и встревоженные родители, желавшие увидеть свою неповторимую дочь. Но, как и принято по всем закона жанра, Лизка не будет Лизкой, если не влипнет в неприятности по самое не балуй. Она почувствовала неожиданный резкий толчок со спины, потеряла равновесие и оказалась лежавшей на деревянном покрытии. Впереди возникли три фигуры: один из них был очень высоким, с короткостриженной головой и глазами цвета пепси-колы. Второй была девочка, стоящая рядом с ним: песочно-жёлтые волосы чуть касались поясницы, а лицо украшала презрительная ухмылка. Её тело выглядело маленьким и жутко тощим. Позади всех стоял парень с неестественным, миндальным цветом волос, и каждый из них смотрел на Лизу с неподдельным величием. — Чё сидишь, неваляшка что ли? — громко спросила незнакомка. Её голос был по-необычайному детский, а неестественная мимика едва не доводила до смеха. Лиза подорвалась, держась за портфель и боясь что-либо предпринять. Она никогда не сталкивалась с школьной травлей, а объектом насмешек и издевательств не была и подавно. Всё, что говорила ей мама — это будь хорошей, наивной и примерной, и зло никогда не придёт к тебе просто так. Но именно это и происходило: необъяснимый гнев и чужое раздражение захлёстывали каждый сантиметр её сжавшегося тела, и она не могла сделать ничего, кроме пассивного ожидания следующих ударов. Мускулистая нога болезненно коснулась её живота, на глазах непроизвольно выступили слёзы, и рассудок дал первую разумную команду: повреждения брюшной полости именовались самыми тяжкими, значит, следовало как можно быстрее закрыться руками (что она в конечном счёте и сделала). — Ну шо там, Лиззка! — насмешливо поинтересовался один из парней и рывком забрал её ранец к себе. Умереть в школе от ног ребят, уверенных в том, что господствуя и подчиняя слабых, они чего-то добьются, было бы позорно, а ещё хуже, что в месте, полном людей, к ней на помощь не пришёл никто. Она не думала о том, что с каждой минутой шанс на побег увядает, и на ней распускались коричнево-малиновые хризантемы, а жалкое состояние полной немощности вызвалоне довольство по отношению к самой себе. Она старалась сосредоточиться на куда более важных вещах: например, мыслях о том, что порождало в людях столь неконтролируемую ярость. И этот щекотливый вопрос застрял в глотке как отвратительно болезненный ком, порываясь выйти наружу, но так и не находя непоколебимой степени уверенности. Лиза закрыла глаза, не понимая, когда она успела перейти этим ребятам дорогу. Удары сыпались один за другим, пока рядом не оказался кто-то ещё. Он незаметно подошёл к самому старшему из них, ударил в подколенный сгиб и что-то жутко неразборчиво прокричал ему на ухо. — Я, блять, конечно, знал, что ты, Атева, овощ, но чтоб настолько — это ахуеть, — сказал он. — Тебя, наверное, нужно свозить на овощебазу, чтобы хоть там ты смог найти себе достойного противника, а, чмо? Лизка прекратила щуриться, открыла глаза и вся пугающая тревожность, которая сковывала её тело на протяжение последних десяти минут, бесследно исчезла. Несмотря на то, что они по-прежнему держали её за шиворот, мгновенное осознание того, что сейчас всему придёт конец, а над ними свершится правосудие, не мог не радовать. Её спасителем оказалась долговязый рыжий незнакомец с узкими глазами и большим количеством очаровательных веснушек на лице. От него невыносимо разило удушливым запахом сигарет, которые она на дух не переносила, и крепким мужским одеколоном. Нос Эдварда дважды стал единым целым с коленкой парня, и Лизе показалось, нет, она отчётливо слышала омерзительный хруст перелома его костей. Он перестал держать его за волосы, когда брюки окрасились густой тициановой кровью, а заклятые друзья-помощники в панике убежали туда, откуда они пришли. Впервые она была так спокойна за свою жизнь. Рыжеволосый присел на корточки и тяжело вздохнул. — Ты в норме, мелкая? Она нетвёрдо встала на ноги, держась за живот и всхлипывая. — Я не нуждалась в по — — Нехуй геройствовать, а, — проворчал он и машинально подал ей свою ладонь. Лиза упорно игнорировала бесконечные мучительные спирали, проходящие по телу, потому что они были слишком незначительными для неё в тот момент. Она слабо улыбнулась, наблюдая за тем, как он небрежно повесил её ранец к себе на плечо. В гробовом молчании они достигли раздевалки: она, заметно прихрамывая, и он, впервые в жизни легально держа симпатичную девочку за руку и не опасаясь получить звонкую пощёчину и очередной выговор от родителей. — Меня Лиза, кстати, зовут, а тебя? — чуть слышно спросила она, когда Кашин помог ей накинуть непромокаемый оранжево-персиковый плащ на её крохотные плечи. Он ответил ей, когда они вышли на улицу, где холодный февральский ветер крепчал с каждой секундой, а тёплое солнце начинало нерасторопно уходить за горизонт. — Даня, — незаинтересованность сочилась через каждую букву, произнесённую им. — И ты это, не подумай, что я хороший или что-то вроде, просто, знаешь, ненавижу, когда рядом появляются ублюдки хуже меня, — серьёзно заявил он и отвёл взгляд. Лиза засмеялась, кусая внутреннюю сторону щеки и указывая в сторону её дома.
