моё сердце разбито, где бейсбольная бита

Вечером того же дня Кашин выглядел крепче, чем кофе, который пила его мать по понедельникам. Он проводил Лизу, рассеяно кивая ей напоследок, и ушёл, криво улыбаясь на благодарность за оказанную ей ранее помощь. Для него это считалось плёвым делом — поставить человека на место не мирным путём, а кулаками; и как показывал опыт, он уже давным-давно приноровился быть в центре внимания своих одноклассников, которые хоть и приравнивали его ничтожное существование к тупиковой ветви эволюции с издевательским смехом в глазах, но принимать в коллектив особо не стремились. У него была совершенно иная, отличная от традиционного образа жизни советского гражданина, система принципов и правил. Его не волновала политика, да и ни одна трезвомыслящая дворовая компания не осмеливалась обсуждать прелести их времен, но вот вовлечение в преступную жизнь было ему по вкусу. Он предпочитал романтику протеста и непохожести, запятнанную репутацию бандита и неисчерпаемые финансовые ресурсы, которыми мог распоряжаться исключительно он сам. Данил начал промышлять кражами год назад: когда карманных денег, которые ему учтиво выдавали родители раз в неделю, стало вдруг катастрофически не хватать ни на самые дешёвые сигареты, продававшиеся в киоске, ни на палёный алкоголь, вызывавший периодические головокружения и приступы тошноты. Сперва он даже не мог себе представить, как сложно устроен воровской мир и какими качествами должен обладать каждый, кто намеревался положить глаз на чужое добро. Своё первое преступление, которое, на удивление, осталось незамеченным для всех и вся, он совершил в один из дней, когда одуряющая скука поглощала его с головы до пят. Он сел в переполненный людьми трамвай, увидел мужчину с бумажником в заднем кармане брюк и решил испытать удачу — а она улыбнулась ему самой притягательной улыбкой, на которую только была способна. Тогда он вернулся домой, оповестил родителей о том, что ничуть не голоден и заперся в туалетной комнате на долгие, как ему казалось, полчаса. Адреналин лихорадочно растекался по телу, а осознание успешно полученного кошелька с двадцатью пятью рублями назойливо долбило по вискам. Теперь он знал, по крайней мере, большую часть того, что нужно было знать несовершеннолетнему мошеннику: будь тихим, неприметным и всегда держи при себе железный лом — а успех откликнется долгим и охотным содействием. Но когда он залез в очередную квартиру, простояв у входной двери чуть больше положенного, всё пошло наперекосяк. Он едва не споткнулся о собственную спортивную сумку, долбил плечом по дереву настолько сильно, что на ходу начал придумывать оправдания и причины возможного вывиха, которые будет выслушивать его отец по возвращению домой. Внутри царила кладбищенская тишина, лишь изредка прерывавшаяся заунывным скрипом половиц и гудевшего время от времени холодильника, располагавшего на кухне. Данил побежал в гостиную, возбуждённо открывая шкафы, заглядывая в шкатулки и книги в надежде найти хоть какие-нибудь закладки. Но ничего не было, и эти мысли мощно били по рукам, пальцам, ногам. Жуткая голодная судорога прошлась по всему телу, Кашин начал нервно скидывать с полок аккуратно сложенные стопки с одеждой и разбил лампу со старомодным абажуром, стоявшую на телевизоре. Он поднял пиздец во всём его величии. На улице темнело с фантастической скоростью, и когда он добежал до местной городской свалки, предназначавшейся для их с приятелем встреч, ему стало трудно разглядеть самого себя. Мрачная атмосфера действовала на нервы, но ни одно место не описывало бандитский Ленинград настолько правильно и подходяще. По правую сторону от него блестела мелководная речка, полная промышленных отходов и поношенных коричневых сапогов. Немного левее — высокие горы перекопанного песка, смешанного с вонючей грязью и замёрзшей землёй, а сверху простирался полуразрушенный бетонный мост, который то и дело был заполнен опытными рабочими. Данил нашёл Никиту, сидящим на старой кровати с пружинным блоком. В руках у него был маленький карманный радиоприёмник, а с шеи свисал настоящий бинокль. Рыжеволосый был уверен, что старший взял его у отца (он был полицейским, и ему часто перепадали роскошные вещички вроде этой), чтобы Даня смотрел, глотал слюнки и зеленел от зависти. — Твой? — настойчиво спросил он, протягивая ладонь к двуглазому сувениру и получая мгновенный удар в ребро. Никита самодовольно кивнул, явно наслаждавшийся негодованием друга. — Базаришь? По его мнению Гридин был зачетным сообщником: он был старше его на целых четыре года, но ни один из поступков, совершенных им, не содержал в себе заносчивости. Он производил впечатление приземлённого, разумного человека, неутомимо стремившегся к комфорту и наслаждению собственной жизнью. Никита стал для него не только тем человеком, с кем ему приходилось делить полученную незаконным путём прибыль, но и первым настоящим другом, который научил его пить, избегая похмелья, и верной реакции на нескончаемые заёбы предков. Они часто совершали совместные грабежи, глумились над остальными и проводили время только с теми, кого считали авторитетными. А к таковым относилась самая скандальная (безусловно, такого мнения придерживались все, кроме Дани Кашина) парочка на районе: неизменный Юра Хованский и пластиковая бутылка тёмного «Мартовского». Его сознательно боялись и подстраивались в страхе оказаться у него под ногами. Он был не похож на того же Атеву со его компанией (от этого инвалида никто не шарахался по углам, его, наоборот, частенько пиздили за гаражами и вытряхивали карманные, как из Буратино), а вот Хованский был настоящим эталоном мужчины глазами дворовых ребят. — Конечно, — Кашин не до конца понял, ответ на какой из вопросов он получил, но глубокомысленно кивнул и снял сумку с плеча, кинув её другу на колени. Никита с абсолютным счастьем в глазах подкинул её в воздух, поощрительно взлохматил волосы младшего и начал расстёгивать молнию. Он тщетно хотел казаться крутым отбросом, которому привезли кожаный чёрный чемодан с миллионом внутри, но реальность дала под дых, и перед глазами оказалась беспорядочная куча мятых шмоток. Он присвистнул, высыпал всё на землю и поднял голову вверх. — Сукин сын, это ломанной двери не стоит. — Подумал, мол, денег нет — но зря что ли припёрся? — А по-моему, Дань, ты нахуй отключил разумное мышление. Подчистую, я бы сказал, — недовольно бормотал Гридин, пиная женскую шляпу правой ногой. По пути обратно они слушали «Формулировку» Высоцкого, подпевая каждый себе под нос и докуривая последние сигареты в пачке, купленной Никитой. — Ванчо, кстати, натрепал, что неприкосновенное сердце Юрца растопили. Не знаю, как так получилось, что в его ограниченной жизни появилась вещь, которая ласкает ему глаза сильнее пива, — говорил старший с издевкой в голосе. Они бестолково топтались возле подъезда Кашина, и когда его мать заметила их, вывешивая мокрое постиранное белье на сушилку за окном, то послышалось привычное: — Никита, ты удивительно подрос! А покушать не хотите? Коль нет — сейчас же поднимайся и садись за уроки. Данил стыдливо отвёл взгляд в сторону под заливистый смех своего друга, потушил сигарету подошвой кроссовка и отправился домой. — Лизкой зовут, — услышал Кашин за своей спиной, когда дверь плотно закрылась, а перед глазами стояла непривычная ослепляющая темнота.

—✰✰✰✰✰—✰✰✰✰✰—✰✰✰✰✰—

В шесть часов утра Лиза послушно лежала в кровати, кутаясь в своё любимое шерстяное одеяло и оттягивая рукава пижамы. Спать не хотелось: голова трещало от навязчивых мыслей о соседе, с которым ей пришлось познакомиться вчера на лестничной клетке. Она не спеша поднималась к себе на этаж, когда встретила небольшую компанию парней, сидящих на ступеньках. Один из них, с кучерявыми волосами и глазами цвета серого зелёного чая, активно пил что-то из своей бутылки, и приветливо улыбался в её сторону. Он был одет в пепельно-серый спортивный костюм, выглядел чуть полноватым, но достаточно адекватным для человека с полупустой литровкой в руке. Лиза не любила знакомиться с людьми, ещё больше не терпела тех, кто при первой встрече так придирчиво оглядывал её, хмыкая и оценивая без доли стеснения. Она постаралась пройти мимо них и не словить ни единого слова по поводу её внешности, но когда её мягко потянули за капюшон плаща, то была вынуждена остановиться. — Девушка, а, девушка? А вы случайно не воровка? — неожиданно спросил он. И если бы сейчас ей предложили сделать выбор между револьвером и продолжением этой неудавшейся шутки, то было бы не очень трудно догадаться, чьи родители отправились бы в похоронное бюро. — Потому что моё сердце только что нагло похитили, — он нарочно положил ладонь на свою грудную клетку и прикусил нижнюю губу, изо всех сил стараясь сдержать подступавшую к горлу волну смеха. Его приятелям это не помогало, и они уже во всю загибались от сказанных ранее слов. Лизавета нахмурилась, покачала головой из стороны в сторону, словно желая поскорее выветрить услышанное, и продолжила свой путь. Сейчас же, отдыхая в своей комнате и прокручивая этот момент из раза в раз, ей стало стыдно. Надо же, она считала себя лучшей из лучших — а реагировала на нападки незнакомцев тотальным игнорированием. С одной стороны она знала, что можно сойти за умного человека, просто-напросто помолчав пару секунд, но с другой — возможные вариации развития событий и нескончаемые «а что, если бы» не давали ни секунды покоя. Мелодичный звон будильника вырвал её из собственных мыслей, а вкусный соблазнительный запах молотого кофе и свежеиспечённого домашнего хлеба с отрубями вызвал в ней зверский аппетит. Она поставила ноги на холодный пол, широко зевнула и пошла к незашторенному распахнутому окну. С улицы послышался свист пронизывающего ветра, а неясное восходящее солнце спряталось за слабеющими ветками деревьев. Ей нравилась Ленинградская погода и вид детской площадки, открывавшийся её взору. Но их двор всегда уныло пустовал, и это явно сказывалось на её настроении. Она тщательно почистила зубы, с лёгкостью заплела два тугих колоска и надела школьную форму, состоявшую из бесформенного оливково-коричневого сарафана и тёмно-персиковой рубашки с горлом. Довольная своим внешним видом и неплохим началом дня, Лиза отправилась завтракать. За столом они обсудили возможный поход в кино на ближайших выходных, её классного руководителя и новых одноклассников — однако небольшие синяки на животе всё ещё напомнили о себе, и она чувствовала себя обманщицей, умалчивая об этом и рассказывая совершенно иные вещи. Её мама не заметила, как её собственная дочь водила её за нос, закончила мыть посуду и налила воды в большую фарфоровую вазу с пионами. — Лизочка, количество овсянки не уменьшится, если ты продолжить развозить её по тарелке. — Знаешь, мам, — закричала она с напускным энтузиазмом, — мы с моим одноклассником договорились встретиться около... школы, ну то есть, не около неё, а у его подъезда. Мы вместе пойдём. Я уже опаздываю, — она выбежала из кухни, моментально накинула рюкзак на плечо и хлопнула входной дверью. Её родители с упрёком наблюдали за всем происходящим, а после разразились смехом. — И почему она отказалась посещать театральный кружок? С такими-то способностями, — задумчиво пробормотал её отец, допивая свой кофе. Первым уроком опять стояло незапланированная литература, и Кашин, будь он неладен, получил очередной выговор — он не опоздал, но зашёл в кабинет точно со звонком, и это настолько вывело учителя из себя, что вены на её шее начали пульсировать. Он извинился — Лиза не считала, что это искренне, но была уверена: в стенах этой школы можно было очень редко услышать подобные выражения. Нину Михайловну это не тронуло, она в который раз попросила его убраться с глаз куда подальше. И ко всеобщему удивлению на его защиту встала Елизавета, тем самым, заставив всех присутствующих заинтересованно повернуться к её парте. Она поднялась со стула, возмущённая предвзятостью преподавателя и Даней, готовым смириться с любой проблемой, вставшей у него на пути. В её случае были нежелательны подобные выходки — она училась здесь всего два дня, а уже задавала почву для отрицательного отношения к самой себе. Но это ни капли не смущало её, потому что каждый был волен считать её кем-угодно, но только не человеком, отдававшимся неправильной предубеждённой власти. — У вас субъективное мнение, Нина Михайловна, — попрекнула она и продолжила. — Вы основываетесь на личной неприязни, а такое поведение несвойственно учителю. Если бы опоздал тот же, к примеру... Да неважно, неважно, кто! Когда вы занимаетесь с классом, полным подростков, вы должны вести себя, подобно смышлёному взрослому, а не ребёнку, который то и дело поддаётся на провокации и позволяет своим эмоциям выйти наружу. Это непрофессионально, — Лиза заметила на себе изумлённый взгляд преподавателя и почувствовала, как Миша потянул её за ладонь, умоляя замолчать. Но ситуация уже приняла критичный характер. Кашин то и дело поглядывал на одноклассников, единожды встретился с Лизой глазами и отчаянно стремился не вмешиваться в кучу этого говна, которое она так умело заварила буквально за две минуты — даже он сам, будучи человеком, который занимался этим с тех пор, как переступил порог школы в первом классе, был удивлён её поступку. Но повышенный интерес и ярое желание узнать, пыталась ли она таким образом подогреть интерес ребят к своей личности, либо же ей в голову внезапно ударила страсть к популярности, пиздец как волновали. — Новенькая, если у вас в деревне было позволительно вести себя, как хамье, то спешу разочаровать и напомнить: у нас, — она специально выделила последние слова и натянула на лицо ироничную улыбку, — в Ленинграде, самом культурном центре СССР, подобное поведение непростительно. Будешь диктовать правила своему сброду, а не мне, опытному и выдающемуся педагогу. — Пустяки, да и только! У нас, как вы выразились, в деревне, между прочим, проживают исключительно цивилизованные и воспитание люди, — Лизе стало смешно от собственной околесицы, но она осталась верной одному единственному правилу: если начинаешь гражданскую войну, будь готов атаковать противника всем, что будет под рукой — подойдёт и снайперская винтовка, и беззастенчивая ложь, на которую ведёшься ты сам. — Жду твоих, — она повернулась к Дане и указала на него пальцем, — и твоих родителей завтра у себя в кабинете, — закончила Нина Михайловна, смотря на девочку. — У кого-нибудь в этом классе ещё имеются претензии по поводу моих способностей и прочего? — все ребята молчали, — Тогда вы, двое, извольте покинуть кабинет. Когда учебники шумно слетели со стола в ранец, и дверь за спиной закрылась, она поняла, что будет весьма сложно выживать при такой безнадёжной системе, которой придерживалась её новая школа. Их политика строилась на затыкании ртов ученикам, подавлении личности и всевозможных поднимающихся движений против чего-либо и кого-либо — но Лизу это не сломает. Ведь она уж точно была не из тех, кто боялся затрагивать темы, интересовавшие каждого второго, и потерять какой-то надуманный авторитет среди сверстников и взрослых. Её отец говорил никогда не выбирать лёгкие пути и не следовать течению: даже если тебе становится тяжело, и ты сомневаешься в своих силах, то лучше бросайся всем в глаза своей нетрадиционностью, чем предавай личные принципы и убеждения и натягивай маску в погоне за чужим одобрением. Она с трудом догнала Даню, который уже покидал школьную территорию, и услышала: — Ты что, особенная? — Лиза недоуменно нахмурилась. — Я имею в виду, ты хочешь показаться самой отшибленной? Думаешь, среди них нет никого, кто пытался? Они, конечно, те ещё подонки общества, но... Понимаешь, это их жизнь, и все уже привыкли, даже не то чтобы привыкли, ты пока директора не встретила — он уж точно умеет принуждать. И никто не продержался со своим недовольством дольше двух недель, ты тоже капитулируешь. Забудешь про свободу слова и выбора и бесцеремонно поднимешь лапки кверху, как остальные. Советую сразу оставить, — они зашли в булочную. Помещение было пропитано упоительным ароматом сдобной горячей выпечки, заставляющей ноздри покупателей трепетать. Данил повёл одноклассницу к красивой застеклённой витрине, и в глаза сразу же бросились всевозможные булочки и плюшки. Здесь продавалось всё, начиная классическими ватрушками с творогом и заканчивая калачиками с джемом. Он полез в портфель, высыпал мелочь на прилавок и купил коробку эклеров со сливочным кремом и шоколадной глазурью. Лиза с трудом может вспомнить, взяла ли она свои карманные, но даже будь они у неё в руке прямо сейчас — то она моментально сгорела бы со стыда. В отличие от Дани ей действительно выдавали самые настоящие и что ни на есть жалкие гроши: родители, конечно, зачастую радовали, приобретая какие-никакие, а всё-таки лакомства, но увеличивать количество денег, выдаваемых их дочери, не считали важным. Они покинули магазин в безмолвии. — Я особенная в такой же степени, как ты прилежный ученик, — без капли обиды в голосе ответила она и получила короткий смешок. — Но я действительно не понимаю, почему ты так категоричен по отношению ко мне. Потому что прогнуться под кого-то — значит потерять самого себя, а я наотрез отказываюсь от этого. — Почём знать, — сказал он, остановившись. — К слову, тебе не влетит за прогул? Как-никак, а только второй день здесь. Хотя свою репутацию ты трахнула как следует. — Решат предъявить — покажу синяки. Мол, теперь панически боюсь переступать порог школы, — Лиза улыбнулась своей собственной находчивости и подняла голову вверх. У них внушительная разница в росте, и каждый раз, когда он шёл с ней рядом, она принимала его за главного персонажа мультфильма Сергея Михалкова. Только вот Дядю Стёпу считали героическим, могущественным и были рады дружбе с ним, а Даня казался его отрицательной противоположностью. Она путалась в кварталах и дворах, которые они преодолевали — все Ленинградские улицы выглядяли идентично и однотипно. Тусклые верхушки пятиэтажек неприветливо глядели на прохожих, люди делали последние правки в палисадниках перед началом морозов, а малыши начинали неторопливо выползать из квартир и перебираться на игровые площадки с дырявыми футбольными мячами в руках. Лиза впервые сожалела, что так рано перестала носить шапку — февраль пробирал до костей и заставлял неуютно ёжиться. Они шли долго и муторно, вокруг текли многочисленные ручьи и лужи, но место, в которое он её привёл, точно стоило промокших в её ботинках носков. Перед ними открылся вид на величественную Неву, от которой веяло угрюмостью и необычайной красотой. Они сели на просохшие каменные плиты, и у неё захватило дух — нет, когда она переезжала в Ленинград, её предупреждали о всем великолепии и изяществе этого города, но сейчас она по-прежнему была искренне восхищена. Данил открыл коробку с эклерами, доста один и с аппетитом откусил. Заметив на себе чужой взгляд, он повернулся к ней лицом: — На, кусни, — пробурчал он, поднося пирожок к её рту. Она охотно согласилась, впилась в него зубами и начала энергично жевать, наслаждаясь эстетическим вкусом заварного теста с не менее великолепным кремом. — Никогда не пробовала, — подытожила Лиза и заметила на себе пораженный взгляд своего нового приятеля. — Ля, Неред, ты точно особенная. Они решили остаться здесь до вечера и за время, проведённое вместе, узнали так много нового друг о друге, что информация, полученная во внушительных размерах, начала путаться. Даня не особо рвался заводить себе подругу, особенно такую, как Лиза, потому что она умная и женщина, а он не то чтобы презирал их и боялся оказаться хуже, он всего-навсего не привык общаться с противоположным полом в свои семнадцать. Но с Лизой — это было реально; она с диким восторгом рассказывала, как отец впервые сводил её в Луна-парк на прошлой неделе, и как она не побоялась прокатиться на всех горках, которые были доступны для неё, она знала про квантовую физику и рецепты приготовления домашнего вина из вишни, по-детски жаловалась на то, что переехала сюда, оставив своего первого парня за тысячи километров позади, на неспособность любить — а всего лишь испытывать симпатию (по её словам даже к Диме). Лиза говорила, не умолкая, в то время как Даня зачем-то продолжал её слушать, не в силах остановиться. Она, блин, была девчонкой, самой настоящей мерзко очаровательной девчонкой со своими личными проблемами, мыслями и желаниями в голове. Девчонкой, которая охотно поддерживала разговор об Аквариуме; рассуждала на темы, которые порой он сам не понимал; умудрилась проскандировать ему пару строчек из стихотворений своего любимого советского поэта — рыжеволосый не был точно уверен, но она вроде бы говорила о Роберте Рождественском, если он правильно расслышал; она спрашивала и задавала вопросы, а Кашин всё также страшился показать своё внутреннее я. Но Лиза понимала, безусловно понимала — потому что космические девочки вроде неё никогда не оставляли ничего незамеченным.