моё сердце разбито, где бейсбольная бита

Лиза расцветала на глазах, подобно розовато-лиловой орхидее, поддерживала товарищеские отношения с Даней, который тем временем ощутимо и безотлагательно ослабевал от своей неистовой влюблённости, и продолжала быть самым лучшим упущенным моментом его жизни. Кашин отчётливо осознавал, что окончательно проснуться и пройтись сокрушительной оплеухой по собственной щеке не получится, поэтому ему срочно требовался хороший совет, который мгновенно разрешил бы все насущные проблемы, тревожившие его рассудок на протяжении последнего месяца. Когда в голову пришла мысль поделиться своими чувствами к Елизавете с Никитой, ему стало неловко — Гридин знал его как настоящего бравого парня, который не поддавался на симпатии и не ухаживал за девчонками, а теперь он собирался позволить себе разрушить свой разгульный образ ради чёртовой любви. Он менялся — но не настолько сильно, чтобы терять друзей. Данил также знал, что Руслан был достаточно толковым парнем, но после очередного импровизированного квартирника отец уличил его в так называемой незаконной предпринимательской деятельности — Тушенцов-младший крал ящики с алкоголем из-под носа собственного отца и перепродавал их знакомым своих знакомых за большую сумму. Одним из наказаний послужила отправка в военную академию — Руслан боялся этого больше всего на свете, потому что родители не один раз грозились закрыть перед ним все двери в музыкальные училища. Но так и получилось: отец безжалостно сломал его любимую лакированную гитару у него на глазах, а солдатская форма цвета сандаловой свечки стала его верной спутницей на ближайшие пять лет жизни. Поэтому рыжеволосый обратился к собственной матери: пусть она и славилась своим невыносимым характером, но она по-прежнему оставалась женщиной, которая приложила чудовищное количество усилий, способствовавших его долгожданному появлению на свет. Он мягко ворчал, поглядывая на неё косым взглядом. — Нашёл у Леры кассету с фильмом: там, мол, парню одному с самого детства нравилась его подружка, а чтоб внимание её привлечь — он решил руки на себя наложить. Решить-то решил, да так в тени своего конкурента и остался! А я всё думаю, мам, что же ему надо было сделать, чтоб она, ну это, клюнула на него, и жизнь его сложилась как следует? Они сидели всё в той же тесной гостиной комнате — посередине стоял круглый стол, заставленный пластмассовыми ведрами с прошлогодней недоеденной картошкой и тарелками всевозможных цветов и размеров, полными неочищенных овощей. Отец обещал наведаться к ним со дня на день, а с тех пор, как они с его матерью разъехались, в их холодильнике мышь повесилась. Таким образом, Дане пришлось добровольно согласиться и помочь ей с готовкой. Но это лишь играло ему на руку, ведь у него наконец-то появился отличный шанс задать взрослому человеку интересующий его вопрос. — Да чёрт его знает! Все мы, представительницы слабого пола, разные — значит, и подход к каждой из нас отличается друг от друга. Ты знаешь, чем меня твой отец подкупил? От него же луком несло так, что слёзы на глазах выступали. Все шутили: сначала появлялся запах, а потом уж и отец выходил из этого слезливого облака. Да и мордой он особо не выделялся, но его стихи, боже, его стихи меня тогда напрочь покорили — пил как чёрт и писал точно так же! Он закончил резать помидор и сполоснул его в тазике с водой. — Я чего хочу сказать-то, Данечка, если тебе кто-то нравится, покажи ему свою творческую натуру. Песню сочини, на крайний случай частушку спой! В позапрошлый четверг его родительница пришла домой и заявила, как гром среди ясного неба: я пить бросила! Он, конечно, не поверил: мало ли что ей в голову стукнуло (может быть, бутылкой как раз и прилетело), да и верить во всю несусветицу, которую она несла, было довольно сложно. Но когда вечером на пороге их квартиры объявился небритый мужчина в спортивных трениках с белыми полосками по бокам и диким желанием похмелиться, то мать, стоявшая на кухне всё это время, прибежала к нему со сковородой в руках и прогнала вместе с «Московской» водкой обратно к его жене. И на следующий день она вернулась со «Сказкой» в руках — шоколадный бисквит был нечастым гостем в их доме, и это означало лишь одно: мать действительно нашла хорошо оплачиваемую работу и перестала запивать свои бесконечные проблемы алкоголем. Данил так и не понял бы причину её значительных изменений, если бы не узнал, что к ним едет отец. Конечно же, она категорично опровергала догадки своего сына, но по её лицу было понятно сразу: она никогда и не пыталась его забыть. Он намеренно вскрикнул. — Так не про себя же спрашиваю, мам, а про парня из фильма! — Если этот парень из фильма ещё раз решится на вранье, пусть вспомнит, что у него с этим явные проблемы. Ты ему передай, Дань, нужные девочки никогда не любят за просто так, им нужны герои. Поздно ночью, когда Кашин лежал в кровати и смотрел на вытертый шерстяной ковёр с узорами, висящий у них на стене, он сделал первые заметки для плана по завоеванию Лизы.

—✰✰✰✰✰—✰✰✰✰✰—✰✰✰✰✰—

У него никогда не возникало недовольства по поводу советской жизни. Его устраивало школьное образование и то, как умело и доступно его преподносили ученикам (негативное отношение преподавателей было вызвано только благодаря его собственным поступкам, поэтому время от времени он даже признавал в этом свою вину), ему нравился тот факт, что телефоны были на самом пике популярности, но чтобы найти себе компанию на улицу, они всегда приходили друг к другу домой и стояли под дверьми, пока те окончательно не выходили с уставшими выражениями лиц. Он был влюблён в эту беззаботность до тех пор, пока не осознал всю потребность в наличии интернета. Никита рассказывал, что с помощью компьютера со встроенным выходом в глобальную сеть можно было найти любую информацию, которая тебя интересовала. Тебе не нужно было спрашивать у родителей, посещать клубы для углублённого изучения твоего вопроса — всё, что от тебя требовалось, это сам вопрос, ответ на который ты хотел бы знать. Но у него не было умной машины, а просить помощи у мамы было стыдно, поэтому следующим утром он отправился в библиотеку. В последний раз он был в библиотеке в шестилетнем возрасте, когда его мать была зависима от семейной психологии и без разбора читала книги со способами по улучшению брака. В один из таких дней ей было не с кем оставить маленького Даню в небезопасной двухкомнатной квартире, поэтому родительнице пришлось взять его с собой, перед этим дважды напомнив про соблюдение тишины и порядка. Тогда библиотека запомнилась ему вездесущей пылью и пожилой женщиной, которая угостила его яблоком. Но теперь всё было иначе: он шёл туда с целью вдохновиться сентиментальными романами и написать Лизе любовное письмо. Да, стыд поглощал его с головы до пят, но ухаживать он не умел, а этот поступок казался ему очень романтичным (он знал, что она точно не сможет оставить это без должного внимания). После того, как Данил бегло прошёлся по строкам «Баллады о доблестном рыцаре Айвенго», онрешил, что тянуть незачем: ни один роман не поможет тебе выразить свои чувства, если ты сам этого не захочешь. Он вернул все книги на прежнее место, включил настольную лампу и начал писать (читать: истекать кровью от переизбытка чувств и неумения обличать мысли в слова). Но у него получилось.

дорогая лиза,

некоторое время назад я считал, что любовь — это всего-навсего совокупность химических процессов, запущенных в человеческом организме. но даже если мои чувства вызваны мощным выбросом эндорфина, я точно знаю, что сейчас я люблю тебя.

при жизни хемингуэй говорил: «каждый вкладывает в слово «любовь» то, что ему по плечу». я не стану прилежным учеником, не буду регулярно подкармливать тебя клюквой в сахарной пудре и макаронами по-флотски и никогда не полажу с отцовским морковно-оранжевым «москвичом». я даже не понравлюсь твоим родителям (которым по душе все твои друзья — если они оценили его, то здесь точно без исключений).

все эти тридцать дней я нуждался в совете, и вчера моя мама сказала мне: это великолепно, когда мужчины умеют чувствовать и думать как женщины. но даже если бы это было мне под силу — я не думаю, что у меня бы получилось. я сомневаюсь, что смог бы любить человека, как две капли воды похожего на меня самого. потому что в действительности мне никогда не нравился тот образ, который я создал для себя.

во мне словно грохочет миниатюрная версия самого разрушительного торнадо, когда я смотрю на тебя.

глупая лиза, ты свершила что-то куда более мощное и ревущее, чем просто случайно затеяла революцию. ты разбила мне сердце.

Он отправил ей письмо тем же вечером и впервые заснул так быстро.

—✰✰✰✰✰—✰✰✰✰✰—✰✰✰✰✰—

Лиза не любила Юру, ей нравилась идея отношений с ним и то, как он заставлял её чувствовать, выражая эмоциональную поддержку и молчаливую преданность по отношению к ней. Она поразительно сильно не заслуживала его, и это было неоспоримым фактом, о котором не подозревал никто, кроме неё самой. Она видела, как Данил ненавидел себя за глупую влюблённость и бесполезные попытки не думать о ней, которые пресекались всякий раз, когда он слышал её хрипловатый смех, видел смущённую улыбку не в его сторону и чувствовал мимолётные прикосновения, звучащие как приговор: «Я счастлива, но причиной моего счастья являешься не ты, какая ирония». И вся их история закончилась бы односторонней зависимостью, если бы Кашин наконец-то смирился с раздирающей грудную клетку болью, а Неред осознала бы, какой счастливицей она являлась весь этот длительный период, существуя с Юрой под одним небом. Но история по-прежнему не заканчивалась. С наступлением нового дня Лиза только лишь безостановочно убеждалась в увеличении размера своих щек и отсутствии каких-либо чувств по отношению к кучерявому соседу. Она не хотела делать больно ни Диме, ни Дане, даже Юре — не хотела, но приходила и ломала их жизни своим пребыванием рядом с ними. Было не страшно услышать «нет», было страшно за Лизу. Существовало очень много типов людей: маленькие и большие, грустные и счастливые, и грустные люди, желавшие быть счастливыми, и люди, которые наблюдали за тем, как рушились их собственные мечты. Но были и так называемые птицы разного полёта — те, чьи взгляды на жизнь радикально разнились друг от друга — и Лиза со всеми парнями, которые встречались у неё на пути, относилась именно к этой категории. Дима был мягким и чувствительным, верил в будущее, не стесняясь, прямо и уверенно говорил, что с такими ценностями и ориентирами Неред не продержится и до двадцати лет. До встречи с ней Юра приравнивал счастье к бутылке светлого, а единственной целью, которую он ставил перед собой, было дожить до утра. Но пришла Лиза, и он остановился; перестал проебывать то, что уже давным-давно было проёбанно — он делал успехи в учёбе, показывал всем свою вторую сторону, которую он так старательно скрывал от чужих взглядов — понимающую и ответственную; он н а у ч и л с я любить, но так и не получил взаимности. Данил был не таким, по крайней мере для неё. Она считала его легкомысленным, грубым мудаком, который шёл по головам других для достижениях исключительно своих целей. Он пел так же хорошо как и ругался, жил так, что при словосочетании «настоящая жизнь» вспоминали только его; он не умел ничего, но в то же время у него в руках было всё — да только от его слепоты глаза лезли на лоб. Он был похож на тот самый вариант, который подходил именно ей. Когда Лиза прочитала письмо, написанное неразборчивым почерком и без имени отправителя на конверте, она знала — это был он. Она надрывно дышала сквозь зубы, упиваясь столь жуткой сладостью, её руки позорно дрожали, а кружка с зелёным чаем без сахара норовила оказаться разбитой. Неред ощущала волны адреналина, бежавшего по венам, когда представляла рыжеволосого, сидящего за своим рабочим столом и выводящего каждую букву на листе. Её глаза бегали по строкам, и она пыталась не затмевать свой разум мыслями о том, как фантастично было содержание этого письма — от него пахло нежными прикосновениями, а слова лились сладким мёдом на её сердце. Она увидела его в день, когда у них должна была состояться «поездка на картошку». В Советском Союзе студентов и школьников зачастую привлекали к сельскохозяйственным работам, и эта практика не обошла стороной и их школу. На календаре была середина лета, и до сбора картофеля оставалась уйма времени, но государству так или иначе требовалась помощь граждан; что свёкла, что морковь — люди по-прежнему называли это поездками на картошку. Возиться в грязи не нравилось никому, но даже в обязательной отработке в колхозах имелись свои светлые стороны. С природой Лиза не ладила, но выкапывать ранние сорта капусты оказалось проще простого. Ни свет, ни заря старшеклассников распределили по кучкам и посадили в кузова больших армейско-зелёных грузовиков, устеленных тонким слоем мягкого сена и собранными в кучу телогрейками. Одеты все были во что попало: девочки шушукались, жалуясь на замызганные фуфайки, которые своим возрастом превосходили их собственных родителей, мальчики же радовались в преддверии вечера — преподаватели, как правило, уходили праздновать успешное окончание рабочего дня, а у ребят появлялась возможность склоняться самим по себе. Когда машина резко затормозила посреди открытого поля, Лиза туго подвязала свои косы, спрятала их себе за шиворот и ловко спрыгнула на землю. Погода была впечатляющей — утреннее солнце ласково пригревало в русую макушку, а высокое бескрайнее небо наливалось розовато-лавандовыми, пюсовыми и лиловыми оттенками. Вдалеке звенел громкий смех и бессвязные обрывки фраз — некоторые учащиеся, прибывшие ранее, уже сидели в грядках и выдергивали всё подряд. День обещал быть долгим, но счастливым. Она расправилась с очередным сорняком, когда услышала приближающиеся шаги за своей спиной. — Лиз, — она перевела взгляд от своих кирзовых сапог. — Мы костёр разжигаем! Поляну накрыли, ужин готов. Завязывай ты с этой капустой! Даша взяла её за локоть и потянула на себя. — Ты боишься, что на нас с тобой картошки не хватит? Светловолосая засмеялась и сняла со своих ладоней перчатки. Их небольшой отряд сидел под открытым небом, образовывая полукруг. В центре потрескивал яркий дымный костёр, в который время от времени подбрасывали сухие ветки деревьев и свёрнутые страницы газет. По правую сторону ото всех устроился один из молодых специалистов, которых отправляли в колхозы для помощи и ознакомления младших поколений с сельскохозяйственными работами — Поперечный (так он им представился) наполнял тарелки ребят горячим картофельным супом с добавлением всего, что только нашлось в рюкзаках и на грядках, а остальные сидели на полусгнивших брёвнах и земле в ожидании долгожданных порций. Посуды было немного — приходилось делить одну чашку с кем-нибудь ещё; но все смеялись и говорили: на войне еду выскребали из-под ногтей — значит, нам и подавно незачем жаловаться. Свежая атмосфера подступающей летней ночи обжигала кожу, фуфайки не казались никому такими убогими, какими они были с утра — промерзали все и всё, несмотря на исходящее от огня тепло. Лиза отпила горячего малинового киселя из термоса, когда рядом вдруг оказался одноклассник с гитарой в руках и сыграл незатейливую мелодию. — Ты во что-то вляпалась? — прошептала Зарыковская ей на ухо. — Потому что тот парень смотрит на тебя так, словно он фанатичный поклонник «Битлз», а при каждом взгляде на тебя он слышит их песни у себя в голове. Лиза невольно завертела головой по сторонам, но от вездесущей темноты было трудно разглядеть чьи-то лица. Поэтому она увидела его только тогда, когда Даша раздражённо выдохнула и тыкнула своим указательным пальцем в его сторону. Данил стоял рядом с Поперечным, пытаясь понять суть разговора — старший активно жестикулировал, делился своими впечатлениями о недавней охоте на диких животных, упоминал Кшиштовского, который отправился за медведем, а принёс лишь букет незаконно собранных ландышей, спрятанных у него под шапкой и обещал, что в следующий раз будет обязан взять с собой Кашина — но не вкладывая в это особых усилий, потому что всеми фибрами души он чувствовал на себе пристальный взгляд. Он обернулся и поймал нарушительницу с поличным: щёки Лизы загорелись, и она захлебнулась собственным судорожным вдохом, не в силах прекратить установившийся между ними зрительный контакт. Кашин взъерошил свои персиково-оранжевые волосы и изменился в лице, отчего душа Лизы ушла в пятки. — Я не при делах. Бог его знает, кто он такой. Она задержала дыхание и сделала вид, что не обращала внимания на учащенный пульс, который бил по вискам, как медный церковный колокол. — Лизк, а, Лизк? У вас неудавшийся роман что ли был? — Нет. — Чего нет? — Говорю, Даш, удавшийся и был.

—✰✰✰✰✰—✰✰✰✰✰—✰✰✰✰✰—

Он был уверен, что преподаватели скупили в церквях все картонные коробки со свечами и дружно молились, стоя на коленях и благодаря всевышнего за долгожданное осуществление их просьбы. Учебный год подошёл к концу, экзамены были сданы — их школа в кои-то веки улучшила средний балл по городу и поднялась на несколько позиций вверх — и выпускники приступили к выбору дальнейших учебных заведений. Кашин успешно завалил всё, что только можно; благо пересдал с первого раза, и к его оценкам никто особо не привязывался. Как такового ассортимента и советов на будущее не выдавалось, поэтому ребята дружно шли в вузы, либо добровольно устраивались на работу, где их распределяли между станками и полем. Данил работать не хотел: надо было продолжать учиться, да только никаких престижных вариантов, кроме городского ПТУ, у него не было. По приезду отца решили отправить его в Москву, чтобы он получил специальность и отправился к нему на завод. Заработная плата была не слишком воодушевляющей, но карман радовался любому доходу. Другое дело — Лиза, она хотела поступить в медицинский институт, а родители только и радовались, намекая на возможное согласие. С её знаниями она могла стать выдающимся советским врачом со стабильным заработком и иметь вечную опору в лице своей матери. Неред обсуждали все выпускные классы — да только Кашин не был всеми и провёл всю после экзаменационную неделю в сильном алкогольном опьянении. Он вернулся домой во второй понедельник июля; непослушные грязные волосы прилипали к лицу, измождённое бледное лицо выражало недовольство, а костлявые руки то и дело беспокойно дрожали в широких карманах брюк. Он был одет в клетчатый пиджак, отцовскую рубашку и светлый серовато-оливковый тренч, но даже одежда не помогала ему принять настоящий человеческий вид. Перед глазами уже не плыло, но когда он увидел у своего подъезда Юру, сидящего на ступеньках с полупустой бутылкой тёмного пива и выкуривающего очередную сигарету, он, было, хотел перекреститься. На душе стало неспокойно. Хованский пробормотал. — Она ждёт тебя на вокзале. Поезд отправляется со второй платформы в десять часов восемь минут. Беги, дурак, иначе встану и сломаю тебе рёбра. Из груди Дани вырвался гортанный стон, когда он услышал слова кучерявого парня. Скулы напряглись, а на шее отчётливо выступила пульсирующая вена. Он продолжил бездействовать до тех пор, пока его рассудок не постигло осмысление сложившейся ситуации, и ноги сами произвольно не двинулись в сторону вокзала. Волшебные мятные глаза жгло от слёз: Кашин впервые боялся, что умение ждать подвело его — это было единственной способностью, которой он обладал, но сейчас ему приходилось страдать из-за собственного безразличия и похуизма по отношению к человеку, который ему нравился. Минуты утекали в пропасть одна за другой, наступало время заносить свои чемоданы в вагон, но Лиза по-прежнему стояла на перроне, сверху донизу заполненном людьми, готовившимися к посадке, и выглядывала его в толпе. Дани всё ещё не было — ни его долговязого тела, ни взволнованного голоса, звавшего её по имени. Поезд тронулся, когда он, расталкивая людей, продвигался к первым вагонам. Кашин не переставал бежать ни на секунду, он неуклюже махал руками по воздуху, тяжело дышал и отчаянно надеялся увидеть лицо Лизы в числе попадающихся на его пути незнакомцев. Неред улыбалась, впервые так мягко и многозначительно, ведь теперь она точно знала, она понимала, что любила его, нерешительного недоумка, а не Юру, сладкоголосого обольстителя, который так нравился её родителям. Вереница скрылась вдали, когда он остановился и услышал. — Товарищ провожающий, из второго вагона просили передать: она Вас любит.