моё сердце разбито, где бейсбольная бита

Весь следующий месяц Данил не мог понять, что такого нужно было сделать в прошлых девяти жизнях, чтобы заслужить всеобщего признания, которое получила Лиза, переехав в Ленинград. Он не понимал, потому что свободное от учёбы время она проводила с Юрой (он дежурил у школьных ворот чуть ли не каждый божий день — это выходило за рамки разумности и начинало действовать на нервы даже Кашину); а все её выходные были полностью посвящены родителям (они всё так же продолжали водить её на спектакли и заставляли учить историю КПСС, цитировали Хрущёва и говорили родственникам: мы всего лишь хотим сделать её всестороннее развитой). И всё, что оставалось ему — это наблюдать со стороны. Он перешёл с «Примы» на «Космос», воровал всякий раз, когда выдавалась свободная минутка и/или скверное настроение, жаловался на летаргию и в принципе жил старым порядком. За исключением пары моментов — маленьких для мира, но слишком значительных для Дани. С гуманитарными и филологическими науками не складывалось, а вот естественно-научные (в частности астрономия и химия) сильно котировались на фоне других предметов. Иногда он сидел в квартире, бросал Островского в стену, презирал Джека Лондона, в котором все поголовно находили отдушину, и был по-настоящему повернут на Булгакове. Он восхищался не только его книгами, печать и людской интерес на которые возрастали изо дня в день, но и его личностью. Данил думал, что к такой твёрдости характера и нравственным устам, коими обдал писатель, обязан стремиться каждый советский гражданин. Но в восьмидесятых годах его любовь к драматургу разделяли не все: повышенный спрос на произведения Михаила Афанасьевича рождался на глазах, поднимал вокруг себя повсеместный нездоровый ажиотаж и стихал. Бурный процесс повторялся, нерекомендуемая мистическая литература завоёвывала сердца читателей, а сам Кашин делал первые осторожные шаги навстречу остальной советской литературе. На какое-то время у него прекратились конфликты с Ниной Михайловной — ей пришлось перестать вспоминать старые обиды и приступить к обсуждению произведений с учеником, успеваемость которого стремительно поднималась вверх. Классный руководитель был несказанно рад, отец прислал открытку прямым рейсом из Москвы — охотно приглашал к себе в гости на Новый год, обещал показать Красную площадь и накормить самой вкусной и дорогой шоколадной «Прагой». Но никто не добирался до сути: Кашину не нужно было напиваться и приносить рубиново-красных лебедей домой, чтобы быть мудаком. Несмотря на его повышенное стремление к учёбе, он всё ещё оставался прежним Даней; бесстрастным легионером и самодовольным мерзавцем. В одну из солнечных пятниц, когда они бездельничали на квартире Руслана, тот говорил: — Данил, а ты можешь выступить на концерте? Ильич решил устроить квартирник на днях, чтобы повертеть хвостом перед одной девчонкой со двора и каким-то продюсером из Киева. Малец, говорят, очень именитый. Гостиная у Тушенцова была просторной и элегантной, и у Дани внутри засосало под ложечкой — до того здесь была богатая обстановка. Когда они только начали общаться, и родители Руслана пригласили его на празднество годовщины Великой Октябрьской Социалистической революции к себе домой, сперва он подумал, что Руслан — незаконнорожденный сын Михаила Горбачева. Когда речь заходила о мебели в квартире рыжеволосого, на ум сразу приходил грязный чайный сервиз, содранные ногтями матери спинки кроватей и обои цвета засахаренных каштанов. У его приятеля всё было по-другому, и от пресловутого Совка здесь оставалось только название. В комнатах стояли бронзовые светильники и роскошные люстры, дубовые столы и два буфета, заставленных коллекционным фарфором с самых качественных Ленинградских фабрик. На шестнадцатилетние Дани мать подарила ему десять рублей и подгоревшие пирожные с кремом, в то время как родители Руслана купили ему фортепиано. Ну, не очень мы и разные, успокаивал себя Кашин. Он спросил: — Как зовут? — Эльдар. Рыжеволосый задумчиво почесал затылок. — Если я его не знаю, значит, не такой он и популярный. Руслан не отвечал. Он стучал на кухне стеклянными дверцами шкафов, вернулся с гранёными стаканами в правой и бутылкой миндального ликера в левой руке и ослепительно улыбнулся. Вопреки сухому закону, действовавшему в Советском Союзе уже в течение двух лет, в семье Тушенцова никогда не беспокоились на этот счёт. Пока обезумевшие люди пили перебродивший столярный клей, касторовое масло и керосин с чернилами — у них на застольях всегда присутствовала и столичная водка, и рябина на коньяке, и Старка. Продавать алкоголь, конечно, по-прежнему продолжали — не так массово, как это было прежде, и намного дороже за бутылку, — но таким внушительным выбором всевозможных спиртных напитков похвастаться мог не каждый. — Видишь ли, я по какому поводу интересуюсь-то: на вечере этом сможет выступить пара-тройка понтовых, но способных артистов. Понял? Данил сказал: — А я вам за коим чёртом? — Так ты же на гитаре ловко играешь! А насчёт голоса — слышать не слышал, но это поправимо, — засмеялся Руслан. — Ну, в общем, не тяни кота за хвост: хочешь — выбирай песню, не хочешь — и дело к стороне. Черноволосый мгновенно опустошил бутылку, наполнив стаканы до верхнего края, и любезно поставил один из них перед приятелем. — Ладно уж, давай. Кто же знал, что всё пойдёт таким образом?

—✰✰✰✰✰—✰✰✰✰✰—✰✰✰✰✰—

Кашин был редким посетителем квартирников — слушать музыку ему было по душе, но убегать от полицейских — не особо. Но в этот раз он был по обратную сторону сцены, и, казалось бы, заявись туда с любой песней Виктора Цоя и радуйся жизни, да как бы не так! На днях он безустанно репетировал свой номер, а сам всё никак не мог успокоиться: даже плечи ходуном ходили. С Русланом они встретились около двери в заветную коммуналку: в одном только коридоре чувствовался запах плесени, а на глаза то и дело попадались горы допотопной рухляди — чего надо было ожидать от комнаты, в которой они организовали концерт, было понятно без личного представления. Перед тем, как прийти сюда, Дане пришлось хорошенько попотеть, но всё-таки найти подходящую для подобного мероприятия одежду: последовав совету Ильи, он надел обычную футболку цвета замёрзшего Монмартра с логотипом американской хард-рок группы «Guns N’ Roses», которую он не слушал ни разу в своей жизни, и кожаную куртку, ради которой пришлось дважды пойти на взлом с проникновением. Для человека, предпочитавшего традиционное консервативное сочетание белой рубашки, чёрного жилета и таких же чёрных брюк — это казалось необычным. Но Кашину нравилось, значит, он был уверен, остальные тоже не оставят это незамеченным. Портвейном несло с порога, а когда они оказались внутри, то народ уже копошился на своих места с полными рюмками в руках. Комната выглядела характерно: высоко натянутые веревки для сушки белья, некрашеные стены и ободранный пол. Как правило, помещение не отличалось особым размером, но здесь не позаботились даже о фанерной перегородке, и две комнаты были непроизвольно соединены в одну, более крупную. От стены до стены кривыми рядами располагались стулья с поломанными ножками и спинками, а сзади громоздились две длинные скамейки. Всё пространство было заполнено людьми. — Ты же сказал, что придут только свои. У них ушло намного больше времени на приглашения, чем на выбор композиции, потому что все, кого хотел видеть Кашин — не хотел видеть Руслан (и это работало в обратную сторону). В конце концов в списке гостей получилось ровно восемь девушек (о существовании которых Данил даже не подозревал), шесть парней, приглашенных Тушенцовым с Прусикиным и непосредственно сам Эльдар, ради которого всё это и устраивалось. Но сейчас количество людей превышало запланированную норму. — Здесь чисто свои. И свои своих. Кашин оглядывал гостей с неподдельным интересом: собралось много псевдо бунтарей в куртках-ветровках и джинсах, и интеллектуалов в блейзерах и широких брюках. Их экстравагантные образы словно кричали, мы в томительном ожидании поэтической дуэли между Есениным и Маяковским. Лиза пришла чуть позже, когда первые стопки были запрокинуты, а из-за недостатка свежего воздуха пришлось выносить форточку ударом ноги. Они заняли места в первой линии, но слишком непривычном для них порядке — она соприкасалась плечами с Онешко, пока Юра размещался слегка поодаль и вёл светскую беседу с Музыченко. Неред была одета в импортный (он готов был поспорить на блядские тридцать рублей — настолько сильно был убеждён в этом) смокинг от «Yves Saint Laurent», и если это нельзя было назвать гадкой б-о-г-е-м-о-й, то Данил хотел бы воздержаться от комментариев в принципе.

твоя грациозность заставляет меня блевать. ты не способна прожить одна.

Под потолком свисали три лампочки без абажуров, и атмосфера унизительной русской нищеты чувствовалась даже на подсознательном уровне. Квартирник запомнился именно таким: настоящим и живым, с лёгким запахом сигаретного дыма на губах, холодными каплями пота на лбу и бесстыжими гляделками друг на друга. И Кашину было невозмутимо поебать — и на бледную ладонь Юлика, которая скользила по её на ноге, и эти непростительные полуулыбки исключительно в его собственную сторону. Теоретически ему давно пора было найти себе девушку, но его интерес к ним всегда пропадал через пятнадцать минут после первого разговора (ему либо не нравилась манера их речи, повышенная осторожность в выборе слов и напускная невинность, либо они просто молчали от смущения). Его внешность не была смазливой и такой же ангельской, как у Юлика, она скорее соответствовала его внутреннему миру — отталкивала своей незаурядностью, но в тоже время притягивала впечатляющей броскостью, свойственной только ему. В конце девятого класса благосклонная судьба, а может и обычный огуречный лосьон, который в те времена в себя вливали подростки, совсем не думая о последствиях, свели Даню с его первой и последней девушкой. Её звали Катей, и она была замечательной; с её длинными блестящими волосами цвета земляники, нежной улыбкой и желанием разрушать на своём пути всё, что только попадалось на глаза. Она была неудачницей, он был неудачником — это и стало основным поводом для начала их романтических отношений. Данил был счастлив с ней, но потом она ушла от него с одним из тех, кто по её словам был в десять, сто, тысячу раз лучше, чем он. Так всё и закончилось — поцелуи заменились на бутылку, а при слове «мразь» в голове появлялся лишь один единственный образ. И в какой-то мере именно она способствовала его кардинальным изменения; родной отец, доказавший существование скверных мужчин на своём примере, первая девушка, любовь к которой стала для него ножом для копания в самом себе, и он сам — ключевое разочарование его жизни.

тебе необходим уют. ты не способна пойти на крутой протест.

Была Лера, маленькая и хрупкая, которая не дулась на него, когда была обижена, не боялась признавать свою вину в ссорах, никогда не врала и умела выслушивать, как никто другой. Она непростительно верила в его поступки и слова, шептала, что не смогла бы жить в одиночестве, умерла, но пошла бы с ним на край света. Но Данил больно смеялся и парировал, что у света нет края, он не заслужил такого человека, как она, и уходил. Так они и жили — обманывая и притворяясь изо дня в день; но потом пришла Лиза, и что-то щёлкнуло. Он даже не мог свести это на переходный возраст и трепещущие гормоны — Неред просто была здесь, и это срывало крышу сильнее любого опиума и советского виски. Он никогда не думал о ней в таком ключе, потому что это казалось ему ненадлежащим поступком, начисто лишённым рассудка. Но когда он сидел в том неудобном жёстком кресле, держал в руках гитару Руслана и ловил на себе горящие взгляды, это выглядело достойно.

я ненавижу женщин, я ненавижу всех! таких, как ты.

— Ты понравился публике гораздо сильнее меня. Эльдар хочет оформить с тобой контракт, Дань, ты слышишь, музыкальный контракт! Ты закрой глаза, представь, как заживёшь — станешь самым богатым певцом во всём Советском Союзе. Будешь собирать миллионы и жить за границей, Францию увидишь! А не нравится Франция — лети на Кубу; будешь слушать Рахманинова, танцевать румбу и наслаждаться вкусом авокадо из рук твоей девушки. Ты хотя бы знаешь, что такое авокадо? Авокадо — это твой проходной билет в новую жизнь. Кашин, езжай, не дури! Прусикин откровенно негодовал, когда они курили в окно коммунальной кухни. — Как же я соглашусь? Он к моему другу ехал, а я сейчас возьму и одним разом сломаю ему все мечты. Нет, Ильич, я не могу так с тобой поступить. — Кашин, ты совсем рехнулся? Я ведь квартирник устроил для Иры — динамит, сука, который год, сил моих уже нет, а с Эльдаром этим мне нет нужды работать. Любовь да творчество — вот мои продюсеры! Данил лениво потушил бычок об подоконник, вздохнул и направился к выходу. Краем уха он услышал Руслана с его извечным «да нет, не всегда он такой — одумается, вернётся», хлопнул входной дверью и спустился по лестнице. Ночной ветер нещадно обдувал лицо, уличный фонарь отбрасывал бесформенные тени, а его душа по-прежнему не находила себе места. Было легко убегать от друзей, но избегать самого себя и свои мысли казалось невозможным. — Будешь игнорировать меня до распада СССР? Рыжеволосый остановился. — Он никогда не распадётся. Лиза стояла там, придерживая парадную дверь и вглядываясь в темноту. В руках у неё была бутылка с чем-то прозрачным, — неужели отношения с Юрой настолько выматывали? — и с каждой секундой она всё приближалась и приближалась, сокращая расстояние между собой и своим приятелем. — Чем вызван выбор такой необычной песни? — Наверное, тем, что я ненавижу женщин. Неред нахмурилась. — Без исключения? — Ты подразумеваешь себя? Интересно знать, не презираю ли я тебя? Она молчала, и её тишина стояла в горле как рыбья кость. Когда Дане вырвали первый молочный зуб — он кричал, царапая руку мамы до крови. Потом он подрос и привык, потому что зубные врачи стали для него самыми приветливыми людьми на планете. А сейчас человек, который импонировал ему сильнее Булгакова и шоколадных эклеров с творожным кремом, всего лишь не замечал его. Подумать только — непобедимого и всемогущего воина сломали; подстрелили винтовкой и добили ногами — и надо бы хуже, да некуда. Жалкий и придавленный собственными чувствами, он будет хромать, давиться желчью и раздражением по отношению к самому себе, и рвать на себе волосы до конца жизни. Потому что с Лизой — это было реально; потому что у неё был надоедливый, но настоящий Хованский и толковый Онешко, русский театр и любящие родители; потому что она п о н и м а л а, каково это — быть в толпе, но продолжать тонуть в вековечном сиротстве. Понимала, но пасовала. Но даже если бы выпала возможность — случайная, одна на миллион: Лизавета не смогла бы, потому что отношения с Даней предлагали паранойю, насилие и ложь. А Кашин не позволил бы себе испортить и её существование тоже. И он бы разделил с ней жизнь, но было давно доказано: на ноль делить нельзя. (Он з н а л, что можно, но в результате получилась бы неопределенность — а неопределённость определённо была не тем, в чём он нуждался). — Знаешь, говорят, надо вытаскивать друзей из депрессии до того, как им захочется петь Гражданскую Оборону и заговаривать своим подругам зубы. Похоже, я припозднилась. — Знаешь, говорят, нельзя блядовать, находясь в отношениях. Похоже, ты села на мель, глупая Лиза. И, может быть, он ненавидел её, как только мог, а любил, как никого прежде. Он думал о её почерке, волосах цвета ярких солнечных лучей, появившихся из-за туч, но изо всех сил пытался забыть. Он безразлично смотрел в её сторону каждый раз, когда чувствовал на себе обеспокоенный взгляд, но на самом деле продолжал разваливаться на куски изо дня в день. Он молчал весь месяц, хотя слова яростно вырывались из его рта. Не ходил в булочную, потому что вёл себя как влюблённый дурак и боялся услышать запах её тела рядом с собой. Он отталкивал и делал вид, что справится без её помощи. Смотрел на Хованского, дожидавшегося Лизу у школьных ворот не потому, что ненавидел его, а потому что хотел убить себя ревностью. Он причинял ей боль, наивно рассказывал про Леру и другую выдуманную ерунду — но никогда не позволял никому обижать её. Потому что он был готов любить её в любом месте и положении: в Москве, где слякоть становилась обыденной вещью; в Ленинграде, где воры и подонки подстерегали на любом углу; с её ненавистью к сигаретам, умением обниматься и решать задачи по геометрии; он был полностью парализован ею, и при любом взаимодействии все шестьсот сорок мышц его тела давали катастрофический сбой. Данил умел ждать, но у него не получалось быть лучшим для всех, кто его окружал. Что он знал о любви? У любви не было планов ставиться его не_первым настоящим поцелуем, но она стояла прямо напротив, растерянно сдвигала брови в одну линию и великолепно защищалась. Она пробормотала: — Кесарю кесарево, а Богу Богово, как говорится. Он слабо усмехнулся. — Терпеть не могу твои умные слова, мелкая. Данил наклонил свою голову и приблизился к её лицу. И пускай сегодняшним вечером его любовь полетела к ней в спину, а гнетущая тревожность трусливо спряталась где-то в районе грудной клетки, зато его тело стало невесомым, и он впервые за семнадцать лет улыбался с такой искренностью. — Терпеть не могу тебя и твои прозвища, Кашин. Лиза потянулась к его губам. От неё пахло мятным «Жемчугом» и сладким портвейном, а щеки непроизвольно принимали коричнево-малиновый оттенок. Она касалась его волос, в то время как он не замечал ни мартовского ветра, обдувающего их со всех сторон, ни панических мыслей, обжигающих его рассудок. И пускай завтрашним вечером ему придётся смириться с тем, что любовь между людьми либо есть, либо её нет. Но пока у него есть неуловимый момент, разделённый с ней — Данил продолжит к нему возвращаться. И даже если он никогда не поймёт, как правильно любить Лизу — он всегда будет носить её имя у себя в кармане.