солнце и тьма - прекрасная пара.

Перебирая аккорды, из непутевых нот, Пальцами, по спине. Сочинял романс о Тебе и мне… Не смог?

      Розовое, ещё сонное утро вступало в свои владения. На побережье моря неспешно уходили большие тени, занималась у горизонта пестрая заря. На небе смешались самые разные цвета — алый, персиковый, жемчужно-розовый, нежно-оранжевый, чуть меньше ярких оттенков желтого. Птицы распевали трели для необычайно тёплого сентября. Листья мягко поддавались и шелестели на ветру.       Как хорошо, что такая нега длится вечно.       Наслаждением упивались и спящие обитатели Дома странных. Каждый из них, от мала до велика видел различные сны — у кого-то они были чудесными, как прелестная сказка, некоторым виделись нелепицы и того хуже, кошмары, но юная заря снимала все невзгоды и накладывала печать блаженства наступившего светлого дня. Под пуховыми одеялами было жарко, лишь спинка странных детей была прикрыта. Из-за жары в комнатах дышали часто, через рот, забавно морща нос и пыхтя во сне.       И лишь одну парочку не волновали ни жара, ни холод, ни окружающие обстоятельства. Два естества — женское и мужское — синхронно выпускали из груди вздохи. Нежные, томные. Обоим снились приятные сны, а компания из кого-то, кто разделяет с тобой этот прекрасный сон, была вдвойне приятней. И неважно, что нога девушки покоилась на бёдрах парня, а его рука в ответ лежала у неё на животе. Неважно, что они ютятся на маленькой односпальной кровати, едва сохраняя баланс и гармонию. Неважно, что их могут застать вместе.

Для них и неважно, что они заклятые враги.

      Все произошло спонтанно. Случайно, быстро, неправильно. Многие бы назвали это «счастливой, ванильной судьбой», «прекрасным романом двух врагов», «банальным сюжетом», но все могло и не произойти. Ведь никто не звал Мэйбл охранять сон Еноха. Никто не просил относить несчастному наказуемому еду, а потом, вывалив на него все свои странные силы, беспомощно завалится с ним рядом на его же кровать. Никто не заставлял О’Коннора сжимать сейчас в неведении ладошку Пайнс, чувствуя в ней опору и поддержку.       Кажется, эта девушка — и есть его сладкое, мучительное наказание.       Он проснулся раньше неё. Сначала, ощутив на себе нежные прикосновения чьей-то разгорячённой кожи, Енох испугался. Такого не было с ним уже порядка ста лет. Он и не привык, просыпаясь, ощущать себя не одиноким. Юноша дёрнулся, и, взглянув на милую Пайнс, тихо сопевшую рядом, попытался восстановить картину прошлого вечера.       Вот он снова повозился со своими марионетками, заварил пятую чашку кофе подряд, явно собираясь нагнать давление под сто семьдесят, а после этого прилёг на кровать, взглядом обшаривая тёмную комнату. Порывом ветерка из незакрытого окна задулась единственная свечка, и наступила полнейшая темнота, которая и забрала О’Коннора в объятья к Морфею.       Но не в объятия этой заносчивой девчушки.       Аккуратно, стараясь на разбудить Мэйбл (с чего бы такая нежность?), Енох поднялся с кровати и, протерев глаза увидел, что всё как было, так и осталось на месте. Тот же вечный хлам на столе, застывшая каша в тарелке и холодное кофе в чашке. Та же угрюмая обстановка, и ни капли не имеющая намёков на необыкновенно проведённую ночь. Вздохнув, юноша опять зажмурился. И когда это он стал таким… сентиментальным? Вроде все было хорошо — неделю, месяц, год назад. Что же сталось с королем льда и мёртвых? Неужто… Пришёл живой огонь?

***

      Мэйбл же проснулась около половины десятого. Сонно поморщилась, зевнула, и тут же уловила запах ароматного кофе. Но.. как же могло пахнуть в её комнате кофе, если она никогда его не пила?       Девушка тут же подскочила, и кровать под ней протяжно скрипнула. После сна тяжело было что-либо разглядеть, в глазах чуть-чуть помутнело, но, разобравшись, Пайнс увидела очертания чуть ли не самой знакомой комнаты. Какого черта?.. — Доброе утро, спящая красавица, — едко донеслась до неё эта очередная колкая фразочка Еноха. — Как спалось Вашему Высочеству в моей комнате, да тем более, в моей постели?       Он слишком ярко подчеркивал слово «моей», искренне намекая Мэй тем, что эти предметы принадлежали исключительно ему, а она здесь лишняя. — Прости, всё получилось…       «Как, Мэйбл? Слишком спонтанно? Нелепо? Опять задрожишь перед этим индюком, как несчастная овечка перед волком? Ну уж нет!» — думалось самой девушке, и тогда она и применила эту артиллерию в ход: — Уж простите, Ваше Величество, что помешала вашему дивному кошмарному сну. Я сейчас же спешу удалиться, — и, громко хмыкнув, Мэйбл поднялась с постели, зашагав к двери. — Тогда бы не соизволили Вы сделать это как можно быстрее, нет? — и снова холодная усмешка в её адрес. Енох уже даже отвлекся от приготовления своего любимого напитка и теперь, скрестив руки на груди, наблюдал за девушкой. И опять — она такая смешная, пытается выглядеть серьёзной, эгоистичной, но при ее жизнерадостной натуре у неё этого никогда не получится.       А Мэйбл, как нарочно, действовала парню на нервы. При его словах она ухмыльнулась, и, как нарочно, пошла гораздо медленнее. Это было их заманчивой игрой — кто быстрее сломается, сорвётся. Похоже, победитель уже объявился.       Лицо О’Коннора было перекошено от злости и накатывающих нервов. Нет, ну что себе позволяет эта баловница?! — Сейчас же. — Скорости не хватает, быстрее не могу.       И снова — две совершенно разные ухмылки на лицах молодых людей. Одна по-детски прекрасная, лукавая, невинная. Другая — почти такая же, но особенная. Загоревшаяся новой идеей.       Поистине, девочка наслаждалась этим сладостным мгновением победы в их «споре». Она была уверена, что вышла сухой из воды, и тихо удалившись, оставит юношу в полном гневе. Эта игра выжигала во обоих сердцах ненависть друг к другу, лихость и.. нечто большее.       В следующий миг, так и не успев вывести очередную умную фразочку из головы, Мэйбл была подхвачена на руки и вынесена за пределы комнаты. Сначала девчушка заверещала, требуя Еноха отпустить её наземь, но потом захихикала, и этот слабый смех превращался в настоящий хохот. О’Коннор, тоже, казалось улыбался. Донеся Мэйбл до её же комнаты и опустив её не самым лучшим образом — осторожным, но немного больным броском на пол, юноша победно усмехнулся, и сказал: — Ну вот, маршрут у тебя, Пайнс, есть. Не забудь еще карту нарисовать!       И с этими же словами вышел вон. А девушка всё сидела и глупо улыбалась, глядя на закрытую дверь, солнце из незашторенного окна мягко грело её плечи, рассеивая веснушки на спине.       И никто из них не догадывался, что они были замечены.

***

      Солнце медленно движется к зениту, рассеивая свои лучи по всей округе. Жизнь идет своим неизбывным чередом — изо дня в день происходит всё то же самое, что было вчера. В доме было очень жарко (тот сентябрь выдался на удивление душным для таких влажных и прохладных долин, как Кэрнхолм), поэтому вся орава странных детей выползла на улицу. Мисс Перегрин сидела в теньке под старым дубом, что-то вязала и, изредка покуривая трубку, наблюдала за своими воспитанниками. Последние же рассыпались по всему саду — девочки остались ближе к дому и своей наставнице, мальчики же преимущественно были близки к стороне моря.       Но мы возвращаемся к представительницам прекрасного пола — все до единой, от мала до велика, по воле младшенькой пары играли в чаепитие. Присев на крохотные стульчики, Эмма, Оливия и Мэйбл выглядели как леди-великанши, нагрянувшие на пир к малюткам-игрушкам. Фионе было поспокойнее — она невысокая, худенькая, поэтому уживается в такой атмосфере прекрасно. Что уж говорить о Клэр и Бронвин — девочки были настоящими принцессами, галантно наливая из чайников воображаемый чай и красиво оттопырив мизинчики, принимали этот напиток. И, конечно же, какая беседа, а тем более дамская, может пройти без разговоров и сплетен?  — Ну что, — кашлянула Эмма, — Мэйбл, как у тебя дела? Уже осваиваешься у нас?  — Да, спасибо, все чудесно; чувствую себя прямо как дома, — ответила ей шатенка, внезапно поймав на себе взгляд Оливии. Пиротехник смотрела на неё прожигающим взглядом, словно не руками, а глазами управляя огнём, мысленно делая в Пайнс огромную дыру.  — Это хорошо, — Фиона поставила чашку на стол, — вы с братом быстро привыкли к здешним местам.  — И то верно, — в ответ рассмеялась Мэй.  — Кстати, о птичках, — наконец подала голос наша молчаливая до этого момента Олив, — действительно, ты больно быстро привыкла. — Её голос звучал крепко, как сталь, но что-то выдавал он недоброе…  — О чем ты, Лив? — спросила Мэйбл.       Элефанта встала из-за стола, едва не опрокинув всё, что на нем было, и пламенно произнесла:  — А я о том, что ты первая вертехвостка! Уже решила кого-то охмурить?  — Ол-ливия, — пролепетала Пайнс, — я даже н-не знаю, о чём ты говоришь…  — Да? — рыжеволосую было уже не остановить. — А кто тогда уже кокетничает с Енохом О’Коннором?!       Повисло молчание; все знали, что стряслось. Оливия была сильно влюблена в Еноха, но он всегда холоден к ней. Элефанта навыдумывала, что юноша принадлежит целиком ей, и больше никому, остро ревновала каждую девчонку к нему. После этого Лив круто развернулась на небольших каблучках и зашагала прочь из сада. Между девочками была всё такая же тишина.  — Так… Вы знали про всё это? — первой её прервала Мэйбл.       Все сначала посмотрели на неё с видом «Нет, ты чего?», но затем каждая из девушек поочередно кивнула головой. Да, эта утренняя заваруха не проскочила мимо, не забылась. И правильно говорят, стены слышат всё… — Ну, может быть, закроем чаепитие? — сказала Бронвин, — а то у Бэтси и Бобетты парикмахер в час, а мистер Медведь уже устал.       Никто не возражал. Все потихоньку разошлись — каждый был погружён в свои мысли, в свои чувства и переживания. Кукол всё-таки отнесли в парикмахерскую. Но Мэй чувствовала себя особенно разбитой. В её душе не было спокойно.       Надо решить, в чём дело.

***