Лестница в небо

У муки множество форм. Можно болеть физически, терпя и принимая боль, бороться с ней, глушить и отгораживаться. Можно пробовать выбраться из нее, вылечивая раны. Можно болеть в душе, разрывая себя на части и пытаясь смириться с тем, что безвозвратно утрачено... Но мука бессилия, когда не можешь сделать того, что должен, хуже всего. В ее безысходности проще утонуть, чем бороться. Особенно, когда не знаешь, зачем… Караи вздохнула, прикрывая глаза, и упрямо придвинула плошку с рисом к неподвижной черепахе напротив себя. - Не вынуждай кормить тебя насильно, - попросила она. – Ты знаешь, что если не станешь есть сам, то это все равно сделают. Й’оку, пойми, искупление не в том, чтобы умереть, оно в том, чтобы оправдать прощение, дарованное тебе Мастером, и его доверие. Безразличный взгляд мазнул по ее лицу и снова уперся в стену. Странно так мазнул, словно удивленно и жалеючи ее. Караи устало опустила голову на руку и дала знак двум ниндзя, стоявшим у двери. - Как вчера, - коротко приказала она. Боги! Ну, когда же это закончится?! Черепаха не хотела жить. Ни в какую. Ни просьбы, ни разговоры, ни прямые приказы не действовали. Караи, не лукавя перед собой, могла сказать, что сделал все, что от нее зависело. Й’оку можно было уговаривать, пинать, орать и даже тарелки об голову бить – он не возражал. Но при попытке заставить есть до хруста сжимал челюсти и продолжал свое упрямое взирание на белые стены. Конечно, и на это нашлась управа. Но Караи видела в нем Леонардо – так сильно Й’оку был похож - и содрогалась от отвращения, представляя себе, что это ему ножом размыкают зубы и заставляют есть, выворачивая руки и удерживая голову. Ей было противно. Девушка поднялась и вышла из комнаты, бросив короткий взгляд на стену. «Теперь и они уже не белые, правда…» Может, в диком выплеске, произошедшем вчера, крылось что-то, что могло бы помочь ей разобраться? Мука… мука смотреть на это желание умереть, когда отец приказал привести в себя. Бессмысленные мучения в попытке заставить жить. Бесполезные мучения, утомившие до бессонных ночей. Все, чего Караи хотела, чтобы это закончилось уже хоть как-то. «Его отпустить надо, раз так ему претит жизнь. Один удар катаны и все. Казни не достоин – предатель все-таки, но вот такой вот пытки в виде жизни тоже, мне кажется, не заслужил. Может, отец все же поможет мне разобраться в происходящем? В этом паззле многих деталей не хватает, как мне кажется". - Й’оку, что это?! Караи смотрит на стены комнаты, где уже который день подряд заперта черепаха, и просто не верит своим глазам. Как он это сделал? Кто за ним не уследил?! Как вывернулся из надежных наручников, которыми его сковывали на ночь, после попытки вскрыть дверь. «Перевешаю охрану к чертям собачьим! Куда они смотрели?! Неужели не слышали ничего?» А взгляд уже летит от одного иероглифа к другому. Весь белый папирус, которым затянуты стены, исписан красивыми красными символами. «Эхо» «Зверь» «Зверь», «Зверь», «Зверь»… «люблю» и «Ветер». Снова «Эхо», и снова «люблю», и снова «Зверь» и «Эхо»… А черепаха лежит в центре комнаты и слепо смотрит прямо перед собой. - Й’оку! В тот момент Караи хотелось убить его или себя. Только начавшая заживать левая рука была изуродована, из этого поганого панциря выдраны скобы, державшие на месте расколотые пластины, с лица сорваны все бинты и вскрыты швы. Стоило ли так долго все зашивать и залечивать?! Стоило ли тратить усилия и время, чтобы в итоге он расписал кровью стены, даже не выпав из своей апатии. И теперь с заново зашитыми ранами и скованными руками, продолжавший упрямо молчать, он вызывал у девушки уже безотчетное желание понять и отпустить.

***

«Мастер и отец, к письму прилагаю фотографии случившегося. Найти объяснения мне не удалось. Воин, за которого ты так беспокоишься, безнадежен. Выполняя твою волю, я не даю ему оружия и держу под постоянным надзором, следя, чтобы он не умер от истощения, но большего добиться не удалось. Вчера он разорвал швы на своих ранах и разгрыз руку, чтобы нарисовать на стенах иероглифы. Мне думается, лучшее, что можно сделать, это отпустить его желанным путем – в смерть. Могу ли спросить, чем он так важен, что непременно надо удерживать насильно того, кто не хочет жить? Даже твое прощение не заставило его шевелиться, хотя о каком еще благе может помышлять несчастный предатель…» Шредер смял бумагу и швырнул в сторону. Картинки. Иероглифы-имена. Й’оку явно хотел вернуться к крысе и ее выродкам. И никакие доказательства благосклонности Шредера и полной ненужности в той семейке его, похоже, не трясли. - Нет, Йоши! Этого ты у меня не отнимешь!! Это мой Ученик, моя черепаха! Он поднял измятое письмо и еще раз рассмотрел иероглифы. Зверь. «Ясно о ком. О Рафаэле своем убивается!» Люблю. «Тоже все ясно. По уши втрескался и плевать хочет, что тот о нем и думать забыл уже». Ветер. «Отрекся от данного мной имени, тварь. Я же простил! Чего ему еще не хватает?! Я-простил-его!!» Эхо… Шредер задумчиво прикрыл глаза, вертя в руках бумагу. Что он хотел сказать этим? Медитирует и слышит их? Нет. Караи писала, что он не впадает в транс. Эхо? Что значит эхо? И почему он ни единым словом не упомянул столь драгоценного малявочного черепашонка? Взяв со стола небольшую рацию, Шредер сухо усмехнулся, прежде чем нажать на вызов. «Пора кому-то начать пользоваться подаренным мной телефоном».

***

- Сынок, - Сплинтер опустился рядом с Рафаэлем, погладив его по плечу. – Выслушай меня. Тот кивнул, продолжая смотреть в стену, на которой влажно поблескивали красные иероглифы. - Боль со временем утихнет, только дай ей это сделать. Не смотри во вчера, где исправить ничего невозможно, обернись на сегодня и завтра… - Нет этого «завтра», Мастер, - глухо перебил Раф, даже глаз не скосив. – Теперь-то уж чего?.. Сплинтер качнул головой. Он понимал своего сына, как никогда хорошо, наверное, потому что сам так же когда-то переживал смерть Тенг Шен, свернувшись клубком и не желая ни дышать, ни шевелиться, мечтая только уйти следом за ней, бросив этот опостылевший несправедливый мир. Его удержали пальчики, цеплявшиеся за слипшуюся ненавистную шерсть и заползшие к груди крошечные существа, что нуждались в тепле его тела. Да, он хотел, чтобы эта никчемная оболочка остыла и отболела, отпустив его следом за любимой женщиной… Хотел, но они не могли выжить без него, эти странные малыши… они удержали… - Ты очень нужен Кодаме, - Сплинтер погладил Рафаэля по голове и осторожно взял располосованную руку, начав ее бинтовать. – И каждому из нас. Я понимаю твою боль, но жизнь продолжается. Раф прикрыл глаза. Он ожидал этих слов – да, жизнь продолжается, да, нужен Кодаме, нужен отцу, нужен Лео… всем он тут нужен, и знает это, только вот себе самому не сдался ни на кой уже. Не удержал, не смог уберечь самое дорогое, не защитил. Чего обещал, того и не сделал, и не надо рассказывать, что не в его это было власти… были же сны, значит, Кадзэ был еще жив, и сегодня вот ночью после возвращения с похорон накатило… - Ты решил как?.. – Лео словно спотыкается об продолжение вопроса и замолкает. Раф кивает, бережно оборачивая пропитанными маслом бинтами голову Кадзэ. - Винсент… то есть Юки, просил осмотреть тело. Они с Донни хотели понять… Раф мотает головой. Резко и зло. - Лео, - сиплым выдохом летит из сорванной в вое глотки. – Я все понимаю и всех, но дайте мне… дайте пока еще время есть побыть с ним, ладно? Я сам похороню… Брат кладет руки поверх его ладоней и на миг сжимает до хруста. - Хорошо. Только знай, что это для всех невосполнимая потеря. И знай, что мы рядом с тобой. Ты не один, Рафаэль. Сплинтер затянул узел на бинте и всмотрелся в рисунки. Его Рафаэль никогда не увлекался японской культурой, принимал ее как часть их жизни, в чем-то просто терпел, в чем-то пробовал оспаривать и раздвигать границы дозволенного сэнсэем. Отчего же теперь он вдруг пишет иероглифы на стенах своей комнаты, безжалостно раздирая раны на руках? - Я их видел сегодня, - Раф провел пальцами по картинкам. – Глаза закрываю и вижу стены… и свет… Никто не понимает, что он не любит свет. Там, в этом Раю, о котором Вы рассказывали, там же везде светло… как он там будет, без меня? Сплинтер опустил голову, продолжая удерживать кисть Рафаэля в своих руках. Он не знал, что сказать сейчас. О том, что со временем все отболит – бесполезно. О том, что есть ради чего и ради кого жить – сказано. О чем? Как сейчас поддержать сына, который и в юные годы не очень-то нуждался в этом? - Спасибо, Мастер, - кивнул Раф, словно услышав его мысли. – Вы не волнуйтесь за меня, отдыхайте. Я в петлю не полезу, понимаю же, что этого только всем тут и не хватало. Как его младший брат? Черные глаза Учителя чуть прищурились, а губы досадливо дернулись. - Дурной мальчик, - негромко сказал Мастер. – Много в нем от человека. Зависть, и гнев, и гордыня… - Как у меня все, - Рафаэль невесело усмехнулся, но Сплинтер отрицательно качнул головой на это замечание. - У тебя всегда была глубокая и сильная душа, - возразил он. – Часто споря и вспыхивая, ты никогда не забывал любить. А Миднайт любит лишь себя одного. Леонардо уверен, что ему можно помочь в память о Кадзэ, но в мальчике нет тепла к другим. Раф ничего не ответил, устало упершись виском в борт кровати. Кадзэ любил своего дурного брата вопреки всем гадостям, которые тот делал. Кадзэ в него верил. Неужто им не хватит сил и веры вывернуть Миднайта на хороший путь? Он закрыл глаза и сморщился, втягивая ноздрями въевшийся в кожу запах огня пополам с запахом леса. - Прощай. Раф бережно целует висок под бинтами и дергает из земли заранее приготовленный факел. - Люблю тебя, помни это. Он еще минуту медлит, все всматриваясь в самое дорогое лицо под тонкими полосками ткани в безумной надежде, что все же… вот сейчас… вдруг хоть едва уловимо дрогнут веки… А потом кладет факел на грубо сколоченный плот и идет прочь от берега, ведя его за собой. Пропитанные маслом и керосином бревна вспыхивают жарко и дружно, обняв огнем покоящееся в центре плота тело. «Ты просто в моих ладонях». Раф закрывает глаза. «Ты называл меня зверем, а еще любимым огнем. Это я, Кадзэ, это я обнимаю тебя сейчас. Пламя же не живет без ветра и воздуха…» Он толкает плот по течению и еще долго стоит по грудь в воде, глядя ему вслед, пока высокий костер, ярко горящий в ночи, не исчезает за поворотом реки, и Раф не остается совершенно один в темной чужой воде и пустой звездной вселенной. Да, на берегу ждет Лео, вопреки всему приехавший с ним и молчаливой тенью бродивший неподалеку. Да, Раф ему в этот момент безумно за это благодарен – иначе поплыл бы следом, наверное, все же проверить – вдруг задышал в огне… Но он совершенно один. - Мы постараемся, отец, - тихо произнес Рафаэль. – Мы сможем сберечь то, что было ему так дорого.

***

Кодама минуту стоял в дверях гостиной, а потом попятился, брезгливо сощурив глаза. У дивана на полу сидел Майки, обнимавший за плечи Миднайта и что-то шептавший ему в ухо под кино на экране. «Откуда он здесь?» Горе, раскрасившее лицо бывшего приятеля в землисто-серый цвет, парнишку не тронуло совершенно, но в сердце заползла тревога. Какие черти принесли Мида, и где все же дядя Раф? Что происходит в доме?.. - Кодама, - на плечи легли когтистые теплые руки Мастера, вынудив обернуться и отложить в сторону свое желание высказать Миду все в глаза. Сплинтер улыбнулся, устало, но очень и очень тепло, как только у него получалось и еще у дяди Лео, словно обняв большим меховым пледом. - Пойдем, малыш, помедитируем вместе сегодня. Я обещал рассказать тебе о легендарных самураях прошлых веков. Кодама кивнул и последовал за ним. В конце концов, Мид никуда не денется до ночи, а услышать от сэнсэя интересную историю очень хотелось. - А где дядя Раф? – спросил он, уже закрывая дверь в комнату Мастера. Сплинтер посмотрел на него очень внимательно и ласково. - Спит. - Я хочу к нему, - Кодама уселся на циновку и поднял взгляд, готовясь слушать историю. – У дяди Лео тоже хорошо, но в гамаке теплее.

***

- Ты им не нужен, - Караи щелкнула по экрану планшета, заставив запись остановиться. – Мастер прислал эти видеофайлы, чтобы ты, наконец, понял, что нет смысла ждать хоть чего-то хорошего от наших врагов. Ты был им удобен, не зная всей их подлости, но теперь – смотри. Никто не тоскует, никто не плачет о тебе. Тебя для них словно и не было – видишь, кино смотрят? Твое место здесь, и судьба в служении клану Фут. Й’оку вдруг шевельнулся и перевел на нее взгляд. Впервые за все время. - Покажи еще раз, - неожиданно попросил он. – Я плохо вижу, но хочу рассмотреть. Караи не смогла сдержать едва различимой улыбки. Наконец-то! Заговорил! - Я покажу, если ты обещаешь мне съесть весь ужин сам. Й’оку кивнул, возвращаясь взглядом к экрану. «Рафаэль… хочу увидеть твои глаза и убедиться, что ты и в самом деле забыл уже… и что позаботился о Ёдзи…»