Лестница в небо

«Рафаэль мертв… мертв… мертв… Жив ли мой брат, или Леонардо еще не знал о случившемся? Кадзэ любил Рафаэля… он бы не остался, не захотел бы… а если бы заставили…» Юки ядовито усмехнулся и закрыл глаза, чтобы не раздражал двоившийся контур экрана. «Заставить его не смогли бы… ну, может, на какое-то время… И не надо ему оставаться здесь, как и любому из нас… вот оно как сложилось. Нет, Леонардо все же не прав – нет для нас тут места, как бы они ни искали его и ни хотели найти. Не в их это власти…» Мотнув головой, Юки стряхнул очки и повернул голову, чтобы придержать золотистую дужку зубами. «Я же сказал им, что если останусь, то займу его место. Сказал же. И тогда было еще не поздно. Вдруг не поздно еще и сейчас?» До боли сжав челюсти, он почувствовал, как с металлического каркаса скрошился пластик, обнажив острый концевик. «Пусть только он жив, пожалуйста! Боги, про которых Леонардо так много рассказывал, Боги, пусть он жив. Я не буду занимать чужого куска жизни, я не хочу вырывать клок из семьи. Ди поймет меня, уверен, он бы точно не хотел потерять брата…» По губе стекла неприятно-пресная кровинка, потому что оправа порезала уголок рта. «Ди, ты же понимаешь меня сейчас… Я ни о чем не жалею, я с вами такую жизнь прожил, ни у кого такой счастливой не было». Выплюнув оправу, Юки крутнул головой, чтобы сдвинуть ее чуть в сторону, и оценил положение торчавшей вверх дужки. «Смогу. Язык откусить не смогу – слишком хочется мне еще пожить с ними, а вот столкнуть голову с подушки… Давай, Юки, ради Рафаэля, Ди и этой потрясающей семьи. Все равно, как они, любить ты никогда не сможешь! Таким, как ты, это не дано». Все внутри скорчилось в скулящий и дрожащий клубок, цепляющийся ногтями и зубами за жизнь и лишний раз подтверждающий правоту Юки. Да! За такую вот, убогую, обездвиженную, ничтожную и жалкую, но жизнь! С любящими, родными, принявшими его целиком и полностью. «Сдохни уже, убожество! Пусть живет Рафаэль. А Ди… Ди точно будет тебе за это благодарен…» Все, что он мог - это мотнуть головой, чтобы спихнуть себя с подушки, прицелившись виском на остро торчавшую вверх дужку очков. «Это будет быстро, Юки, ты даже не поймешь, что перестал быть…»

***

Когда открываешь глаза – это больно. Это значит, что ты жив. Это значит, что тебе еще надо драться за право дышать … собственно – дышать – это и есть твоя драка, бой за жизнь… - Бля-я-я… - а выдох это месть тела тебе, за то, что не сдался и все еще мучаешь его своим «подождет этот сраный Рай». – Бля… Черная муть перед глазами, в принципе, даже неплохо лечившая адскую резь в висках, вскрылась острыми лучами света. - Ва-шу… мать, а… Пальцы сжались на колкой сухой крошке, противно скрипнувшей под сломанными ногтями, и сорвались, расползаясь в стороны. «Кисель гребаный, соберись! Раздавишь же тушей своей неподъемной. Кадзэ раздавишь, козлина. Поднимайся. Подумай, каково ему, если ты сам свой вес так ощущаешь…» Пальцы сжались еще раз, на этот раз на чем-то теплом, поднырнувшем под ладонь. Раф еще раз попробовал приоткрыть глаза и понял. Вспомнил, что это не он так неподъемно-тяжел, а плита. Бетонная, сука, плита, которую он хотел удержать. - Дядя Раф… дядя… Спину резанула адская боль, чуть не отправившая обратно в черное жидко-липкое, где не было боли, но и понимания происходящего тоже не было. «Ты на часть боли, кажется, соглашался?.. Крепко подумал, когда делал это? Точно, подумал? Так вот мудак ты, Рафи, как всегда, переоценивший себя. Ты на что согласился-то?!» - Кодама, поднимай осторожнее, нельзя резко… - это голос Донни. А умный очкарик уверен, что надо растягивать приятный процесс стаскивания с Рафова несчастного панциря этой гребучей Цитадели сраного Консервного Ножа?! Уверен?! Так вот Раф в этом ни хрена не уверен! О чем с радостью сказал бы, вот только дышать очень уж больно, а на такую тираду воздуха пока что, пожалуй, точно не хватит. - Бля, дядя Ди, я тебе че, подъемный кран с регулировкой?! Я не могу ее «мееедленно» поднимать, она, сука, тяжелая!!! - Не смей меня Ди называть! - Кодама, не выражайся! Раф прижмурился от внезапно окатившего его покоя, который подарил один только звук этого голоса, и расплылся в совершенно идиотской улыбке. Лео здесь. Лео пришел. Лео сейчас со всем разберется. И с болью, и с тем, что надо медленно, а что быстро, и – главное – с Рафом разберется. Все, можно просто полежать спокойно и подышать… подышать – плохая идея… Лео здесь… Лео теперь уж точно спасет их обоих… - Лео… - а вот сказать – это совсем дерьмовая мысль. Это так же больно, как получать по морде или пропускать удар в бок чем-то тяжелым… Раф сморгнул слезы от резкого света, опять метнувшегося перед взглядом, и противной рези в легких. - Все хорошо, Раф. Все хорошо, - тяжесть на спине стала чуть меньше, а тепло в груди растеклось еще на немного. – Я здесь. Мы все… все здесь, с тобой. - Сни-ми… ее… - Раф трепыхнулся и тут же тихо зарычал, потому что плита еще приподнялась, и вместе с тем, как ушел вес, в ноги впились цепные бешеные псы агонизирующих мышц и костей. – Сними… - Жгуты! – это снова Донни. – Лео! Кодама! Медленнее! Майки – живее!! Опять командует. «Да чтоб тебя! – Раф чуть не заорал от взрезавшей ноги какой-то холодной сухой совсем незнакомой боли. – Почему нельзя СРАЗУ это сделать?!! Зачем медленнее?! Чтоб я тут охуел от приятных чувств?! Дон, я больше не буду над тобой стебаться! Никогда в жизни, только давай живее все это делать, а?» - Раф, держи, - прямо перед глазами возникла рука Лео, сунувшая в зубы пропотевший пыльный напульсник. – Дон, вколи ему хоть что-нибудь! Голос брата дрожал. «Ага, это чтоб я заткнулся, да? Чего дрожишь, старший, тяжелая плита? А я ее тут уже две вечности держу, пока вы еле топали, так теперь еще и «медленнее»! Может, пикник устроите?! Перекус, пока Рафи еще часок ее подержит?..» - Лео… ты… слабак… знаешь это?.. - Знаю, Раф, конечно же, знаю, - родной сильный голос опять дрогнул. – Конечно, слабак, и еле плелся сюда, и долго ковыряюсь, и поднять ее не могу один… подержи еще немного, пока я отдохну… - Поднимайте, я затянул жгуты. - А вот теперь прости, бро, - голос Лео перестал дрожать и звякнул таким знакомым металлом, что Рафа замутило. Сейчас будет очень больно. – Давай, Кодама. Челюсти Рафаэля сошлись раньше, чем мозг отдал горлу команду хоть как-то приглушить звук. Зубы пробили толстенную кожу Леовского напульсника, а тело накрыло такой болью, какой прежде Раф вообще не знал. «Я ж только на часть… на часть был согласен… Ну зато Кадзэ цел… Выкуси!..» И мир в голове разорвался.

***

Боль не пробила висок, хотя Юки ждал ее и был готов к ней. Он даже хотел ее, но только быструю, чтобы не растерять свою такую жалкую и такую короткую решимость. Вместо нее голову обняло что-то теплое. Невероятное. - Не надо, сынок. Юки распахнул глаза и уперся в бездонный черный теплый омут. - Сэнсэй Сплинтер? Откуда Вы здесь? - Я не уходил, хотя ты и не заметил этого, - ладони с длинными пальцами осторожно вернули его голову на подушку. – Я видел твои глаза, Юки. Зачем ты это делаешь? Зачем ты хочешь причинить еще больше боли нам всем? Юки зажмурился. Ну как объяснить, что он не хотел делать больно, что он просто все-все просчитал и вычислил? Все взвесил, понял и решил не от безысходности, а потому что мир слишком тесный… - Знаешь, как тесно в одиночестве? – Сплинтер отодвинул локтем сломанную оправу. – В нем так душно и так больно, что стены давят на сердце. Я был одинок, я знаю. - Рафаэль, - Юки судорожно выдохнул. – Я знал, что занял чужое место в вашей семье. - Разве когда рождается дитя, кто-то из родителей или старших братьев должен умереть? – Сплинтер улыбнулся ему. - Чем больше становится наша семья, тем больше вокруг нас места для света и любви, и тем меньше его темному одиночеству. Я уверен… надеюсь, что Мива ошиблась… - Там Ваш сын, - Юки отрицательно качнул головой. – Ваш родной сын умирает. А здесь только я. Чужой вам, хотя вы все приняли. Мне кажется, выбор тут однозначен. Сплинтер дернул бровями, чуть прижав уши. - Нет этого выбора, Юки. Судьба не спрашивает, кого и когда забрать у нас, а мы можем только пробовать ей противостоять. Разве ты мне не родной? Ты же часть моего Донателло, мой Юки. Почему я должен любить тебя меньше лишь от того, что не вырастил на своих руках, как его? Поверь мне, жизнь и смерть Рафаэля не в твоей власти. И он бы точно не хотел таких подарков. - Мастер, – Юки сморгнул, попробовав поймать взгляд Сплинтера. – Вы и в самом деле так думаете? А если… - Я бы предпочел сейчас просто «отец». Да, я думаю именно так. Раздели надежду со мной, не оставляй старика в одиночестве. «Юки, попробуй просканировать этот участок, - перебила их ожившая гарнитура. – Мне кажется, я голоса слышал…» «И его тоже не оставляй». Но этого Сплинтер говорить уже не стал, осторожно отодвинув еще дальше сломанную оправу и погладив Юки по голове. Потом пересел на кресло и взял руку клона своего сына, прикрывая глаза. «Иногда исцеление лежит не только в медикаментах. Может, я смогу понять причину?»

*** /неделю спустя/

Медленно описывая взглядом круг за кругом по стене, Раф вздыхал и морщился, пытаясь двинуть поочередно то правой, то левой ногой. Пока это не получалось. «Твою маму. Я больше всего похож на тупое бесполезное бревно. Я – бревно. Раф, ты бревно. Ты хлам и обуза. Поднимайся уже! Неделю лежишь пластом!» - Раф, не надо. Все, что оставалось – это закатить глаза и сморщиться. Ну, да, не учел наличия в комнате своего бесценного старшего брата. Ну, да, не обдумал, что вездесущий Лео точно-точно сидит тут и сейчас начнет занудничать… - Чего «Раф»? Я за него, - Раф даже смог перекрутиться плечами на бок. – Я весь пластрон отлежал себе. У меня на нем пролежни начнутся, и вырастет огромное брюхо… - У тебя карапакс разбит, - Лео пересел на край его кровати и нахмурился. – И ноги, и сломана рука. Пожалей себя… - Че меня жалеть-то? – Раф со стоном уткнулся лбом в подушку. – Когда это уже все закончится?! Я встать хочу. Лео устало потер виски и прикрыл глаза. - Ладно, я соврал. Меня пожалей, а? И Донни тоже. Раф вздохнул. Все. Удар ниже пояса. Старшая скотина в совершенстве владеет искусством давить на жалость и совесть одновременно. - Ладно, лежу паинькой. Как Кадзэ? Лео улыбнулся и положил руку ему на плечо. Надорванные сухожилия взрываются новой болью, пока дрожащие руки отваливают в сторону неподъемную бетонную плиту. Кодама тихо матерится сквозь зубы, и у Лео нет сил даже на то, чтобы осадить его и запретить сквернословить. Все до последней потрачены на то, чтобы дюйм за дюймом приподнимать стотонную махину, под которую подныривает Донни с зажатым в зубах жгутом. Отшвырнуть бы ее прочь одним рывком, помноженным на рык, и схватить брата в объятия, но Дон сказал, что могут быть перебиты артерии и тогда, как только давление будет снято, из ног Рафа хлынут два фонтана крови. - Готово. Я наложил жгуты. Лео просит у брата прощения и дает Кодаме сигнал. Раф взрыкивает, судорожно выскребая в белом полу борозды, и теряет сознание. - Поднимай его, - Лео отпихивает плиту в сторону и присаживается около Рафаэля, дрожащими руками щупая пульс. Конечно, он знает, что Донни уже все проверил сто раз и во всем убедился. Конечно, он знает, что Раф жив. Но отвечающий пальцам тихий стук под кожей братова запястья до дрожи важен сейчас. Кодама помогает приподнять Рафаэля под постоянные причитания Донни и осторожно уложить на складные носилки, принесенные ими с собой. А дальше он с коротким воплем, опасно шатнувшим над ними такой непрочный завал, подползает к стене. - Бофу! Бофу!.. Лео перехватывает его и крепко прижимает к себе, совершенно бесцеремонно затыкая рот рукой. Крики сейчас совершенно не то, что им нужно. Кадзэ лежит в пыли с совершенно ненормальной и счастливой улыбкой, а его открытый глаз внимательно и неподвижно смотрит в потолок. - Донни, он…? Дон шмыгает носом, сосредоточенно прощупывая шею клона Лео, и едва заметно морщится. - Дышит, - облегченно выдыхает он. – Живой… - Ясен-красен… живой, - хрипло перебивает его надорванный Рафов голос. – Пусть только вздумает… я че… я зря, что ли… - Раф! – Донни поворачивается, поспешно вытирая глаза, и смотрит на брата. – Тебе не стоит разговаривать сейчас, побереги силы. - А ты не указывай мне, - Раф даже ухитряется повернуть голову. – Не указывай, я потом тебе твое «меедлеееннооо» отдельно припомню, садист очкастый… бля, Дон, дай таблетку, а? Донни пристально смотрит на Рафа, удивляясь тому, что тот еще спорит. Он, конечно, вколол ему обезболивающее, но так быстро оно не подействует. Чудовищный раскол панциря обнажает темно-красное, почти бордовое, от чего карапакс больше похож на мрамор, чем на роговой слой их естественной защиты, разбитые, залитые кровью ноги совершенно неподвижны, и Донни страшно про них думать, явно сломанная рука лежит вдоль тела безвольной плетью. Но Раф спорит и препирается… «Все будет хорошо…» - Живой… Бофу… живой… - Кодама вдруг отворачивается, вытирая лицо об плечо Лео. – Все живые… все хорошо… Он смотрит на Рафа и улыбается ему, блестя мокрыми глазами. - А ты же не верил. С самого начала не верил, да? Даже когда все против тебя были? Раф небрежно усмехается, скрипя зубами, и окатывает Кодаму победным взглядом. - Я знал. Кодама кивает ему, потом щурится, как-то странно поводя головой. - Дядя Раф, а где твои шорты? Лео давится коротким смешком, Донни заливается краской, Майки ойкает, как всегда ничего не заметив, а Караи опускает глаза, и только Раф без всякого стеснения окидывает себя взглядом. - Ты, может, о здоровье моем лучше спросишь, мелочь неблагодарная?! Шорты! Вон там под завалом лежали. Поди и принеси. И Бофу своего спроси, где его… кимоно его где… - С Кадзэ все лучше, чем с тобой, Раф, - Лео улыбнулся брату. – И, знаешь, со всеми все гораздо лучше уже. Все-все хорошо будет, вот увидишь. - Сам знаю, - Раф вздохнул и уперся лбом ему в руку. – Лео, я устал ждать, когда это «хорошо» будет. Давай, все уже хорошо, а? И станет еще лучше.