Сказания о потерянных осколках (старая редакция)

      Опять в голове рой – мысли-мушки мельтешили, щекотали изнутри своими крылышками мерзкими, жужжали протяжно, тихо, назойливо. Нашёптывали, как давным-давно: «Помнишь, что было? Вспоминай, вспоминай, Болотная Ведьма, коли совсем позабылась…»       Да даже если и пыталась – не забылась. Если заговаривала себе зубы – не вспоминай! Исполняй, что бабуля говорила, исполняй! Не думай! – заговорённое всплывало во снах жутких. Из плотного тумана с ласковой, но будто ненастоящей улыбкой выходила она – и растворялась в белизне, прежде чем её коснётся рука. Говорила она и говорила много: какой Болотная Ведьма должна быть, кто она, зачем она существует. Как будто эти слова позабыты, но они здесь – вот здесь – никуда не исчезли, каждый день, как рой назойливых мух над болотцем густым, сбирались, шептали: «Нет, ты не такая, старайся больше, за ошибки не прощают, один неверный шаг – и ступишь с пути, потеряешься в лесу дремучем и страшном, нет тебе оттуда выхода…»       Это не зеркало. Это осколок. И он принадлежал когда-то ей.       Осока отгоняла мысли руками, трясла головой, пока наваждение не пропадёт. Преследовали они её, как звери чудесные в лесу, поджидают за каждым деревом, готовы сцапать за каждый неверный шаг. Болотная Ведьма не ошибается, Болотная Ведьма не ступает с пути, Болотная Ведьма…       Вдруг услышала Осока дверной скрип. Разнёсся он по стенам ударил в уши, тут же прижавшиеся к голове. Мысли отступили. Но ненадолго.       Они придут. Скоро.       Встала Осока с колен. Долго ли она здесь находилась? В коморке тихой и пыльной. Вдохнув, Осока чихнула: защекотало в носу. Давно же сюда никто не заходил…       Сквозь тьму разглядела она свет, струящийся из-под каменной стены. Проведя у той рукой, Осока ощутила прилив силушки: осколок потеплел, а стена начала подниматься.       Свет ослепил Осоку, но она всё равно сделала шаг вперёд. Когда взор прояснился, услышала она громкое:       – Осока! Ты слышишь меня?! Осока!       Очнувшись, она вскинула голову и оглядела, где находилась. Дыхание засвистело в груди. То была точно не коморка! А подземелье, в котором, наверное, целый дворец поместился бы. Округлый, точно яичная скорлупка изнутри, потолок, изображал извивающегося дракона красного, что головой указывал на престол, искрящийся в красном свете чешуек дракона.       А под потолком – искусные ходы, с тупиками и перекрёстками, точно созданные, чтобы запутать. И те ходы не были пусты. Кое-где лежали кости, усыпанные горами золота. За поворотом – из камня вытесанные изваянья-воины в доспехах диковинных, пластинчатых, с горящими глазами-самоцветами. А рядом – плиты с буквами-чёрточками, отдалённо похожими на те, какими покрыт город на поверхности.       И между потолком и полом, на небольших выступах стояли Златоуст, Бажена и Солнцеслава. Златоустов оклик услышала Осока и замерла: и что отвечать? Она вспомнила, что в страхе побежала вперёд, и подземелье схватило её, обеими руками, и заперло во тьме. Ничего не объяснила, придётся ли теперь?..       – Осока, всё хорошо? Ответь, прошу! – пытался перекричать эхо от потолка Росомаха, но Осока лишь вжалась в стенку, что за ней запахнулась.       – Да не слышит она, Златоуст! Её, видно, чем-то ударило, когда двери за ней закрылись! – отвечала Бажена, что стояла к нему ближе всех. – И вообще, мне не нравится это место… Сейчас свалюсь, Матушка!       – Не бойся! – воскликнула вдруг Солнцеслава, и Осока обернулась к ней: она же была совсем близко, по левую руку. – Тут под ногами – твёрдый пол! Просто невидимый!       И выскочила – у Осоки сердце подскочило, – и выстояла Солнцеслава, заплясала гордо, хвостом завиляла на… воздухе. Смотришь на неё и дивишься – как ей удаётся быть такой беспечной и такой удачливой?       Тут же выпрыгнула и Бажена, походила и выдохнула:       – А я уж думала, меня не выдержит!       – Осока!       Закрыла она глаза: не хотела смотреть. Только услышала глухие шаги, быстрые, стремительные. Вжалась в стенку: нет, она не сможет, не выдержит, сердце остановится!       Сильные руки обхватили её, и она дрогнула. Матушка… Почему это тепло так близко и так далеко?       – Осока, я так волновался… Зачем ты убежала тогда от нас? Без объяснений, без всего…       – Злат… Не хочу тебя обидеть, но, мне кажется, тут что-то не так.       Баженовы слова ранили только больше. Да, не так! Златоуст не хотел бы, чтобы Осока закрывала глаза. Но она не могла, не могла этого видеть.       – Осока… Открой глаза, – пролепетал Росомаха. – Ты же не плачешь? Осока, всё хорошо…       Выдохнув, Осока, справившись с застывшим в горле страхом, открыла глаза.       Его глаза… Такие зелёные… и голубые… точно болотце, переходящее в озеро.       Как тогда, впервые, в Звёздграде. Он хочет помочь. Разве помощь – это плохо?..       Для Болотной Ведьмы – да.       – Я потом всё расскажу, – старалась говорить Осока так спокойно, как могла. – Сейчас не время стоять на месте.       – Ты права, – сказал Златоуст, помешкав. – Но… обещай, что расскажешь правду. На этот раз – всю.       – Я… постараюсь, – увильнула взором Осока.       Вдруг совсем рядом появилась и Солнцеслава, сердито поджавшая губы, усики-палочки стояли торчком.       – Осока! Пойми, мы тебе зла не желаем. Мы на твоей стороне и заслуживаем правду!       С другой стороны высунулась Бажена, но сжалась скромно, даже со своими телесами выглядя стеснённее Соловьиного Сердца.       – Осока… Ты нас спасла. Какой бы ни была правда, она спасла нам жизни. Мы примем её.       Если бы они знали… Осока вздохнула.       – Обещаю рассказать всем. И Луну, который нас ждёт.       Припомнив о нём, все тут же расступились. Златоуст, отвернувшись, вскинул взор к потолку и проследил что-то взглядом.       – Я заметил, что верный путь по этим ходам прокладывает дракон, – указал на него пальцем Росомаха. – Если идти по рисунку, можно попасть точно к осколку.       – Хорошо! Значит, надо провести по нему Луна, я попытаюсь докричаться сквозь пол! – заявила Солнцеслава и было уже открыла рот, но Осока её прервала:       – Не получится. Это чудесная стена. Её можно открыть, только если уметь развеивать эти заклинания, либо если эта стена зачарована и требует иного способа открытия.       – Учитывая ту историю с братьями-царевичами… Я понял, что наши выступы стоят ровно рядом с испытаниями, которые кроются в ходах, – продолжал Златоуст. – Если мы все встанем на нужный выступ, то легко проведём Луна по ходам.       – А… Какие нужные? – почесала голову Бажена. – Наверное, я бы могла помочь с теми воинами в камне! Они только и ждут, чтобы ожить, я уверена.       – А я – с теми, что на другой стороне! – подметила Солнцеслава. – Один мой крик – и они лягут!       – На мне – ловушки. Я чувствую под ними замершие чудеса… Сдаётся мне, что они взрываются, если на них встать, – взялся за второе испытание Златоуст. – А на тебе, Осока, осколок. Уговор? Ты с ними справляешься получше нас всех.       – Хорошо…       Вдруг скрип донёсся издалека. Чуткие зверолюдские уши его тут же услышали.       Послышались шаги. В гулкой тишине они раздавались чётко – Осока мигом на них обернулась. А вот и Лун! Вышел из распахнувшихся дверей, так и ждущих его прибытия. Ящер, маленький и напуганный, сгорбился и шёл с кинжалом в вытянутой руке, точно врага за каждым углом ждал. С ужасом заметила Осока на его лице и руках тонкие ранки и цветастые синяки. Что же с ним делали в плену императорском?! Будто камнями закидали или чего похуже…       Судя по всему, Осоку и других он не увидел: его взор пробежался по потолку, но не остановился на них. Кивнув друг другу, Златоуст, Бажена и Солнцеслава разбежались, Осока лишь немного помедлила и тоже кинулась к своему выступу. Выглядел Лун так похоже на… Осока опомнилась прежде, чем мысли успели её захватить.       Дальше ей оставалось только ждать. Смотреть и ждать мига, когда можно сорваться с места.       Надежда Осоку не подвела: Лун испытания проходил с достоинством. Сперва он осторожно ступил за стены и двигался тихо, осматриваясь и озираясь.       Воины появились вдруг – из ниоткуда. Они выросли из стен, похожие на грибы, растущие из древесного ствола. Бросились на Луна, но не тут-то было: Бажена с Солнцеславой уже приготовились помочь.       Хоть за одинокого Луна и переживало сердечко, сам он оказался отнюдь не беспомощным: юрким хвостом увиливал он от врагов, лёгкой рукой их путал. А сталкивались они лбами до того глупо, что Осока едва не засмеялась! Скакал он меж ними, точно танцевал, искусно и умело, словно всю жизнь только к этому мигу и готовился. Оружия воинов сверкали рядом с ним, но он их обходил и перепрыгивал, будто видел, где они будут в следующее мгновение.       Тогда-то и подготовились Бажена с Солнцеславой. Под ногами Луна затрещал камень, и неловкие воины попадали наземь, застряли в провалах, выбраться им не хватало умишка. Но Лун-молодец ловко застыл в уголке, удивлённо уставившись на раскиданных воинов. Когда их неожиданно снесло невидимой волной Солнцеславиной песни, Ящер совсем опешил. Посмотрел он наверх и, хоть его взор и прошёлся по выступам, никого, видно, не заметил.       Но – даже если он не знает – подмога всегда будет рядом.       Лёгкая песнь подняла пылинки и повела Луна ветерком сквозь запутанные ходы. Улыбка озарила лицо Луна: всё-таки голосок Соловьиного Сердца, ведущий его вперёд, не узнать невозможно.       Ведомый песней, добрался Лун до ловушек. Тут вступал в дело Златоуст: как только Ящер пытался вступить на плиты и ловушка было срабатывала, она вдруг подскакивала на месте и замирала. Напряглось лицо Росомахи, и Осока даже хихикнула в ладошку: он всегда выглядел презабавно, когда хмурился и щурился. А от мечущегося хвоста, как всегда, поднялись облака пыли! Так и провёл Златоуст Луна по ловушкам, а Ящер, ничего не понимая, вновь ринулся вперёд за Солнцеславиным голоском.       И вот Лун уже у осколка, совсем рядом. Задрожал выступ Осоки. Она схватилась за края, поджав хвост и уши. Неужели падает? У других тоже: вот и они схватились за края!       Миг – тронулся выступ. Свист, ветер. Но Осоку не унесло: выступ твёрдо приземлился, и, открыв глаза, она увидела, что очутилась почти что у Луна под боком, совсем рядом с осколком.       Сперва Осока помедлила, прошла вперёд. Огляделась – на подъёме, за сверкающей золотом лестницей, стоял престол, сиял на нём светом неземным осколок, такой заветный. Хотела было Осока Луна позвать, но поздно: он на шатающихся ногах уже шёл к престолу. Двинулась и Осока, но – вдруг! – Ящер заторопился и оказался у осколка быстрее, чем она успела схватить его за руку.       И тело его… исчезло. Медленно, частичка за частичкой, палец за пальцем, чешуйка за чешуйкой – он растворился в воздухе. Но Осока всё ещё чувствовала его рядом. Он стал… Невидимой Чешуёй?       Тут же они погрузились в белый водоворот, вместе, Осока всё ещё держала Ящера за руку и теперь нырнула с ним в чудеса, не боясь его потерять.       Вдруг рука растворилась, и Осока попыталась её схватить вновь, но не вышло. Заворотило-закрутило её в потоке чудес, а Луна – растворило меж пальцев. Хотела Осока дёрнуться, вырваться, вновь найти его, но не сумела: ей больше не принадлежало её тело, принадлежало оно Луновой голове, а где он сам – Осока могла только догадываться.       Вдруг её выбросило. Вытолкнуло с силой. Что-то её отторгнуло, будто она здесь чужая. Будто её не ждут.       Раскрыла Осока глаза, а под ней – дома, зверолюди и змеелюди мельтешат, свет горит. Город! Даже не один, а два: один золотистый, как звёзды, беспорядочный и бурлящий, второй – красный и шумящий, шелестящий, звенящий колокольчиками. Но были они оба так далеко, что казалось, будто Осока стояла на невероятно высокой колокольне или даже горе. Однако она лишь зависла в воздухе, рассматривая весь этот мир без неба и без края – земли будто были бесконечными и раскинулись во все стороны сразу.       Но, хоть мир и казался непомерным, она знала, куда стремиться. Меж городами пролегала дорожка – серая, невзрачная, но заметная, если приглядеться поближе. Что-то Осоке подсказывало, что Лун обязательно должен быть там.       Толкнув себя вниз, начала Осока падать. Точно тогда, в птичьем государстве… Тогда она могла расправить крылья и поймать воздух. Но сейчас ей оставалось не парить, а лишь падать.       Приземлившись, Осока осторожно пошла вперёд. Шаг за шагом по серой дороге.       Слева веяло холодом и запахом ели. Берские лица – с мохнатыми ушами, пушистыми хвостами, румяные и плотные – мерещились средь домов. Справа же окутывало теплом и каменной пылью. Резкие, чешуйчатые – эти лица мельтешили не меньше берских.       Но что было общего: с каким же презрением они смотрели на серую дорожку. И на Луна, что сидел на ней, свернувшись калачиком.       – Что ты здесь делаешь совсем один? – спросила Осока, подходя. Она старалась не соступать с дорожки, хоть иногда и казалось, что быстрее было бы сократить путь.       – Я?.. Я здесь родился… Наверное.       – Где – здесь? Это какое-то место? – переспросила Осока, становясь совсем рядом.       Он свернулся, как младенец. Одежда на его тонком теле висела клочками, а за ней виднелись выпирающие кости. Волосы спутались с чешуйками на щеках и укрыли собой лицо.       Понимая, что он вдруг поднял на неё глаза, она поторопилась присесть перед ним. Не хотелось казаться выше. Он же не убрал обёрнутого вокруг ног хвоста.       – Ты боишься меня? – склонила голову Осока, пытаясь вглядеться в его лицо.       – Но ты же берка… – он потупился на месте, волосы вновь опустились ему на щёки.       – Я здесь, с тобой. На твоей серой дорожке. Всё в порядке.       Как это неправильно звучало! Серая дорожка – это совсем как…       – В том смысле, что… – попыталась исправиться она, но не успела.       – Серая дорожка… Обо мне говорили, что я ступил на плохую дорожку, – отвернулся Лун. Точно то, что она и подумала.       – Кто говорил? Они? – указала налево Осока.       Ящер тоже туда посмотрел. Кивнул.       – Я не выбирал, кем рождаться.       Он опустил голову, уткнулся в колени.       Не туда Осока свернула… Нельзя позволять ему сворачиваться.       – Лун! Что ты видишь перед собой?       «Не смогла придумать ничего получше?» – пронеслось в голове. Осока закусила губу. Ответ Ящера её отвлёк:       – Тебя. И Звёзград. И Кинсе Баолей.       Так вот, что это были за города! Хоть они и не были на себя похожи, но будто вбирали всё от собственных Родин.       – А что тебе в них нравится? Посмотри, приглядись.       Сработало! Он поднял глаза, осмотрелся.       – Наверное… Всё.       – Всё? – удивлённо переспросила Осока. – Прямо всё-всё?       – Да… – он нежно, любовно улыбнулся. – Зверолюди и змеелюди – за ними так увлекательно наблюдать. Такие разные, но все такие… занятные. А всё, что они творят – это же отражение них самих. Так любопытно.       – Тогда почему ты сидишь здесь? Может, выйдем, пройдёмся?       – Нет, я… Посижу тут, – пробурчал он, отводя взор.       – Неужели не хочешь увидеть, Лун?       – О, я хочу! Хочу это увидеть… Но ведь меня с-с-снова погонят. Я не хочу, чтобы меня гнали… Кидались камнями… Больно же…       Вдруг, из ниоткуда стали появляться зверолюди и змеелюди. Стекаться из улочек тёмных, из потаённых уголков больших городов.       Осока вскочила, оглядываясь. По обе стороны они остановились с камнями в ладонях и повскидывали руки.       Но она оказалась быстрее: подставилась под камень. Ещё один. И ещё один. Ей больно не было, ведь камни-то ненастоящие. Лун же, до которого камни долетали, вздрагивал.       – Почему они гонят меня?! Я хочу, хочу быть рядом! Хочу, чтобы кто-то обнял меня, как родного! Почему я им не родной? Я же им ничего плохого не сделал!       – Лун, это не так! – кричала Осока, пытаясь ухватить все камни и бросаться ими в обидчиков, но получалось плохо. – У тебя есть родные! Как же семья?       – Они просто жалеют меня, дают еду и кров! Они не обязаны стоять за меня горой! Они не могут!       – Кто тебе такое сказал?!       – Я сам!       На миг Осока остановилась. Лун сжался сильнее, камни продолжали лететь, но она уже не могла их отлавливать.       Какой в этом смысл? Разве мир можно изменить?       Но Луна – его можно изменить.       – И ты уверен в том, что это правда? – опустилась перед ним на корточки Осока.       Её спина заслонила его от каменного дождя. Вдруг она поняла, что он был будто бы мельче обычного себя, ниже и худее.       – Да. Мама пыталась, но её тоже закидывали… Я с-с-сказал, что больше не нужно меня защищать. И она не защищает.       Сдалась? Какая же из неё тогда мать? Но ведь не все могут сражаться. Кто-то слаб. А Лун лишь милосерден: он позволил самому дорогому зверолюду в своей жизни быть слабой. Ценой себя самого.       – Но это не означает, что никто не защитит. Что никто не обнимет, как родного.       – Я… Я не знаю, не понимаю…       – Лун, у тебя есть мы. Твои друзья. И мы всегда придём на помощь.       Мы? Как неожиданно вырвалось из её уст…       – Землёй дрожащей, песней сладкой или всполохами огня мы всегда будем рядом.       Подвинувшись, Осока обняла его. Его руки, такие тонкие… Совсем как её руки. Совсем такой же потерянный и слабый. Боящийся сойти с пути. Серой дорожки.       – Зачем же вам помогать такому, как я? – он всхлипнул. – Я супостат…       – Ты Лун. А Лун – наш друг. Нам не важно, Ящер ты или кто-либо ещё. Ты – это ты. Больше Осока не увидела камней. Пальцы Луна опустились на её плечо.       – Но вы ведь не с-с-сможете… Не захотите… Вам нельзя стоять за меня против всех! Это неправильно и нес-с-справедливо!       – Правильно и справедливо, Лун. На то и нужны друзья. Чтобы стоять вместе против всего мира.       – Из-за меня одного?..       – Из-за тебя одного.       Он содрогался в плаче. Но это были светлые слёзы: опустив взор, Осока сквозь волосы увидела его улыбку.       – Я… наконец-то не один.       Города – могущественные и величественные – стали погружаться в туман. Рушилось сновидение, а с ним – заканчивался Избор.