Сказания о потерянных осколках (старая редакция)

      Шла Осока по лесу тёмному, по дорогам нехоженым, по деревням брошенным. Ни разу не ступив ногой в избу, ни разу не увидев зверолюдского лица, ни разу не показав себя миру, она как будто исчезла. Затерялась в лесу, как родная хижина, где никто не найдёт, никто не потревожит, никто не вторгнется в мысли.       Она бродила вдоль раскидистых рощиц, смотрела на солнца лучи, сочившиеся сквозь колючую шубку еловых ветвей, срывала сухую, свежо пахнущую кору для варева. Водила рукой по глади чистой Верховетви-реки, вдыхала прохладу у берегов, испивала водицы сладкой. Издалека – казалось – доносились пронзительное ржание индрика-зверя и глухое рычание симурана. Но Осока знала: она им не враг, потому бояться ей нечего.       Такие тревожные, сбивчивые мысли в одиночестве стихли. На место страху нарастающему пришло глухое молчание, недоброе спокойствие, от которого Осока не испытывала ни тепла, ни холода. Лишь ничто всесильное и всеобъятное.       Эхом, словно из глубин, доносились знакомые голоса. Осока их уже не различала, лишь оглядывалась на миг и шла дальше. Изредка не голоса, но образы мелькали перед глазами, нашёптывали в косматые уши. Под ногами проносилась косолапая росомаха с золотым, как солнечный обод, цветком в зубах. Из деревни за лесом доносился игривый собачий лай. На тонкой ветви пел соловей громкоголосый. Редкий снег рассыпался искорками в ласковом лунном свете.       Шла Осока две ночи. Наутро она, ёжась от мороза, подступилась к деревянному мосту через Верховетвь-реку. Там-то первые зверолюдские лица ей и встретились.       Такие другие и такие знакомые. Медведи-работяги с телегами грохочущими переправлялись на берег, где лежал путь в Звёздград. Осока дёрнула ушами: у неё такие же уши? Впервые в её голове возник вопрос: неужели а я такая же? Как они, Медведи из Великого Княжества, как он…       Ей не приходилось произносить этого слова. Да и думать о том, что нужно, не хотелось. Выползая из чащи леса, Осока задумалась лишь о том, как себя не выдать по пути в стольный град.       Оказавшись рядом с мерно бурчащими Медведями, крупными, высокими и коренастыми, Осока поняла, что всё же не такая. Она рядом с ними – малютка, кроха. Худая и немощная сирота.       Сирота… Ей никогда не приходилось с этим соглашаться или это опровергать. Сирота – тот, у кого родителей нет. Разве не было у Осоки родителя?       Не было. Помотала Осока головой. Не было у неё родителя! Она Болотная Ведьма, им родитель не нужен.       Вышла Болотная Ведьма к дороге грязной и размытой. Сапожки завязли и испачкались, ноги замёрзли и намокли. Но она и носом не шмыгнула, не посчитала важным. Её тело плавилось, точно снег под тёплым солнцем, и тихие мысли завертелись вокруг этого, как пчелиный рой у улья. Пусть им – мыслям – забота будет. А Осоке – выдох.       Дорога полнилась и шумела всё громче и громче. Голоса жужжали, мерно, но деловито. Осоке это нравилось. И впрямь напоминало улей. Жужжание же и привело её к воротам, где оно потонуло в выкриках, шепотках и резвой болтовне. Даже грустно. А ведь тогда – в день, когда Осока впервые увидела эту возню – ей она даже показалась праздничной и весёлой. Теперь же…       В серых, кучных тучах Звёздградская стена тонула и блекла. Помнила её Осока – такую высокую, точно она могла с кронами деревьев посоревноваться. А теперь – как будто из милы-девицы, красавицы, в старуху сухую и горбатую превратилась. Но ведь не все старухи уходят горбатыми и немощными?       Достав из сумки расписной платок, натянула его Осока на уши и прикрыла лицо: так её точно не узнают по пути во дворец. А ведь помнила она, как он выторговал этот платок «во славу Князевым избранникам»… Помотала Осока головой. Нечего вспоминать – вспомнишь хвостик, вот и Зайчик.       Сжав руку у груди, Осока повторила – не желай, или сбудется! – и поторопилась дальше.       Улицы она уже знала, помнила. Красочные и радостные, они погрузились во мрак наступающего дождя. Благо, каменные дороги не размылись. Юрко петляя под высокими спинами, Осока медленно, будто вечность, добиралась до дверей дворца.       Неизменный дворец… Ничуть не изменился. Как и говорила…       Яркий и пышный, издалека он показался тем укромным уголком, куда весь цвет с Царства Берского сбежал. Зазвучало далеко-далеко назидательное слово: «Пируют в Неизменном дворце день и ночь… Собравшись туда, остерегайся: и тебя на стол подадут, когда их раздутым животам захочется душеньки зверолюдской!»       У ворот же, ведущих во дворы испытаний, исправно сторожили сыновья боярские. Завидев их, Осока выпрямилась – боль отдалась эхом от негнущейся спины. Платок она приподняла, завернув за уши.       – Хей! Вход к Царю закрыт, чего идёшь?! – бросил раздражённый стражник, уже было ощетинив огрызок-хвост.       – Постой, Борич… – придержал его за рукав другой дружинник. – Это не та ли, что…       – Ай, не признал… Проходи, Князева избранница… Только вот где остальные?       Не знала, что ответить Осока. Лишь отвернулась, прижав уши.       – Ты её напугал! Ну вот, как нам теперь отчитываться кметю?       – А, я… Я же не знал, что она сюда дойдёт, а её и не заметит никто! Что мне делать-то?       – Ладно, стой тут, недотёпа, а я с ней пойду, отведу во дворец. Там уж точно знают, что с ней делать.       Скучала Осока по этой нерасторопности. Было бы так просто обманывать эллиадцев, та-аайцев, усовцев, лонгцев…       Снова Осока помотала головой. На этот раз – она и не подумала об этом – её заметил боярский сын и удивлённо сдвинул густые брови.       – Ты чего? Нездоровится?       – Н-немного, – пролепетала Осока, укрывая рот платком, точно в него чихает.       – Ты, это… Великому Князю не занеси болезнь. А то мало ли…       Болезнь? За собой Болотная Ведьма несла кое-что совсем иное…       Во дворах поднялся ветер, да такой, что все юбки поднимал. Боярский сын шёл рядом, от ветра прикрывал, но Осока всё равно боялась, что улетит. А Верховетвь-река, родная, бежала-торопилась…       Что-то прикрикнул сквозь ветер боярский сын, и Осоку передали уже в новые руки. Перед ней отворились дворцовые двери – скрипучие, древние. Когда-то и она через них проходила… А они и остались такими же скрипучими.       Зато внутри теплее. Мокрые сапожки истекали водой, а юбки волочили грязь по коврам. И если от одного движения Осоки одежда становилась сухой, то от грязи так быстро не избавишься. Пришлось переодеваться: благо, весть до Князя дошла быстро, чистую одежду выдали быстро.       Как будто на неё шитую… Сарафан белый и простые поршни. Без прикрас. И хорошо, от сапожек, богатых ожерелий и прочих побрякушек она бы и так отказалась.       Во дворце царила тишина. Тогда – впервые – Осока, может, и слышала возню. А теперь – точно всё замерло. Ведомая разодетыми Царехранителями, она чувствовала себя молодой Княжной…       Даже подумать страшно. Сердце заколотилось. Ужасно – вырасти среди властолюбцев-обманщиков, которым только и надо, что богатства преумножить. Как представишь – мех на ушах встаёт.       Взгляды на спине подгоняли вперёд. Приходилось идти быстро, задыхаться, вслушиваться, всматриваться, а вдруг откуда полезут, схватят? Выгнув спину, Осока пыталась казаться бесстрашной изо всех сил, но при этом почти бежала – хотелось поскорее с этим покончить. Поскорее покончить.       А вот и знакомые двери. Окинув их взором, шумно вздохнула Болотная Ведьма. Войдёт – нет пути назад. Она должна. Вся её жизнь шла к этому мигу. Всё, чему она училась, ради чего жила – ради этого. Нет в ней ничего, что могло бы этому воспротивиться. Она вся соткана, создана, рождена для этого.       «Не слушай её! Ты ничего не должна, никому ничего не должна! Очнись, прошу, пока…» – прорвался голос. Снова. Осока опустила голову, закрыла руками уши. Нет, нет, нет… Не собьёшь с пути, не собьёшь, прекрати! Ты был рядом – время прошло, ты был лишь для этого мига, ты был, как и всё, что произошло…       – Всё хорошо? Не нужна помощь? – отрывисто спросил Царехранитель, нагнувшись к ней.       Болотная Ведьма убрала руки от ушей.       – Нет. Представьте меня Великому Князю, пожалуйста.       Царехранитель кивнул без слов и открыл дверь. Послышался его голос, отдалённый.       Видела Болотная Ведьма лишь одно. Престол, а на нём – сам Царь.       – Бью челом, Великий Князь Драгомир, – в усмешке растянулись уста. Статно высилась спина.       – Здравствуй, Осока, – ответил ей презрительной ухмылкой тот.       Рядом краснела Ведана. Знала ли она? Видно, Царь знал. И давно. А она хотела возмутиться, да не могла: муж остановил её взмахом руки.       – Я Осока Болотная Ведьма.       – Ты? Болотная Ведьма? Я знаю только одну Болотную Ведьму. Которую я приказал убить. Больше нет Болотных Ведьм и не будет.       – Как бы тебе ни хотелось, Царь, придётся признать – я здесь, перед тобой. Внучка той самой, которую ты убил, боясь за свою жалкую жизнь.       Не выдержала Ведана: вскочила, топнула ногой.       – Да как ты смеешь?! Тебя мало в темницу бросить…       – Ведана, Ведана… Присядь, – мрачный, недобрый блеск в глазах Князя. Княгиня села. – Никого тебе не напоминает наша гостья?       Он пренебрежительно окинул взором.       – Тсеритса была Лошадью, – подозрительно сощурилась Княгиня. – Разве что сквернословный рот у них тот же…       – Спасибо, – усмехнулась Болотная Ведьма.       – Посмотри внимательнее, Ведана. Ты её знаешь.       В душе что-то всколыхнулось. Осока едва заметно дёрнулась.       Скривилась лицом Ведана. Отвращение? Слёзы?       – Посмотри, в какое чудовище Тсеритса её превратила, – почти нежно, но твёрдо говорил Царь. – Из маленькой румяной малышки – в дикую, но сироту. А ведь она так долго искала нас, чтобы прийти в один день…       – Милада… Моя маленькая, – потянула руки Княгиня.       Милада? Её звали Милада?       Отпрянула Осока. С непривычки. В глазах Веданы стояли слёзы.       Но её руки… Такие тёплые. Наверное, мягкие. У бабули всегда были сухие и тонкие руки.       Болотная Ведьма отступила на шаг. Нет, она же… Эти руки – они чужие. Князевы.       – Вот видишь, Ведана. Ты ей не нужна.       – Но… Я… – растерянно укрыла рот руками Княгиня. Слёзы окропили изящные пальцы.       – Я знал, что так будет, – поднялся с престола Царь, медленно подходя и обнимая жену за плечи. Болотная Ведьма отступила дальше – опасно приближаться. – Тсеритса не просто украла её. Не просто убила. Уничтожила. Милады не стало в тот миг, когда её вынесли из дворца, Ведана. Как я тогда и сказал.       – Чудовище… Она чудовище… – опустила уши и закрыла глаза Ведана.       Она говорит обо мне? – промелькнуло в мыслях Осоки.       «А это важно?» – ответил знакомый голос Болотной Ведьмы.       – Ведана, иди в опочивальню. Я скоро приду.       Бросилась Княгиня к Царехранителям, один из них её выпроводил. Второй же смотрел пристально на Болотную Ведьму, искал подвоха.       Вновь взглянув на Царя, она приметила, что тот не терял уверенности. Но куда же ему? У него дворец, полный тех, кто за него умереть готов.       Только он не знал, что Болотная Ведьма имела дар, перед которым весь Неизменный дворец – ничтожен.       – Хочешь ли ты сохранить свою жизнь? Ради Веданы, пожалуй, я не стану тебя казнить.       – Как тебе могло подобное прийти в голову? – склонила голову Болотная Ведьма, чувствуя, как спину прожигает взор Царехранителя.       И, видимо, других. Спрятавшихся. Несложно догадаться, что Царь не станет оставаться всего-то с одним Царехранителем и Болотной Ведьмой наедине.       – Мне нужен только осколок. То, что твоя бабка, – сжала Болотная Ведьма ремешок от обода в ладони, – украла из казны. Осколок всегда принадлежал Княжеской семье. Верни то, что тебе никогда не принадлежало.       – Нет.       – Так не терпится попасть к этой ничтожной воровке-бродяжке? Ещё одно слово, и я…       – Не смей её так называть!       Вскрикнула Осока, не выдержала. Ярости скопилось достаточно. Осколок засверкал, ослепил светом. Закрыла глаза Осока, слёзы полились рекой. Нет! Хватит! Он оскорблял бабулю достаточно! Он поплатится, наконец-то, поплатится навсегда! Он и весь его поганый род!       Всю жизнь она копила ярость. Злобу. Ненависть. Эта тварь, и его отец, и отец его отца – они не достойны ходить по Матушкиной земле. С земли, с которой они извели бабулю…       – Твоя душа будет стелиться под ногами, а бабушка будет смеяться над тобой с небес!       Не слышала Болотная Ведьма своего голоса. Только знала, что кричала. Кричала слова и не слова.       Тело чудесами полнилось, разрывалось. Горячая, как расплавленный огонь в печи, ненависть вскипала и обуяла боль, раздирающую на части. Она наконец-то отомстит! Отомстит ему за всё!       Верховетвь-река… Дожди… Повинуйтесь воле Болотной Ведьмы! Накройте дворец и весь Звёздград с головой! Затопит их, задушит, вытравит… Как бабушку, которая только бежала от всех вас! Она не виновата, её выгнали, её затоптали, догнали и задушили. Теперь и вы все задохнётесь!       Волховские нити пытались её опутать-оплести. Но что они против осколка? Знала Болотная Ведьма, умела их рвать, сквозь сети прорываться. Ниточки оборвались-обрубились, и больше её достигнуть не пытались.       И не пытайтесь! Самим же хуже…       Вдруг появилось нечто… Другое. Знакомое. Тенью метнулся испуг за яростью, но та его утихомирила. Ещё немного – и никакого страха. Ничего. Только тёплый звёздный свет…       Накрывала с головой водица. Бушевала и сметала. Брызги омывали лицо. Улыбалась Болотная Ведьма, скалилась. Эта воля, это раздолье… Ненависть, когда-то прячущаяся в укромном уголке, подобно выпущенному из клетки чудовищу, поглотила всё.       И её тоже поглотит.       Вдруг рука опустилась на плечо. Рука? Дрогнула Болотная Ведьма и обернулась. Взор этих глаз – болотце, переходящее в озерцо – прорвался внутрь. Сквозь ненависть. Сквозь ярость и злобу.       К маленькой, испуганной Осоке.       – Осока… Я наконец-то тебя нашёл.       Позади показались знакомые лица. Клыкастая улыбка, скачущие усики-палочки и вдумчивые серебряные глаза.       Посторонилась было Болотная Ведьма… Не смогла. Рука была сильнее.       Или она просто не могла воспротивиться?       – Что… Что вы тут забыли? – пролепетала она и вновь, не своим голосом прикрикнула: – Уходите, пока не поздно!       – Ну уж нет. Не теперь! – твёрдо воскликнула Бажена. – Ладно, наш увалень тебя в прошлый раз отпустил, но теперь – не сбежишь, поджав хвостик.       И впрямь – выглядели они серьёзно. С места не двигались. Осколки сверкали в их руках, держащихся за руки, тела их были наполовину невидимы – на миг Осоке показалось, что это наваждение. Но они были здесь, и она их чувствовала.       – Вы погибнете! Уходите! Я не остановлюсь!       – С чего же к тебе в голову пришла мысль, что ты обязана заканчивать? – умоляюще вскинула руки Солнцеслава. – Опомнись, прошу!       Рвался огонь в душе. Могла кинуться на них Осока, но не хотела. Недвижимая, ответила она уже плача:       – Я не смогу это остановить! Уходите, прошу!       – Мы сможем, – уверенно кивнул Лун. – Ты остановила нас, когда мы могли всё разрушить. И мы тебе поможем.       Помогут? Разве они могут?..       Не остановить было осколок. Осока заплакала, укрыв лицо ладонями.       Они не должны были… Но они пришли. Сюда. Ради неё. Не ради Болотной Ведьмы, а ради Осоки.       Неужели в ней что-то есть, кроме долга?       – Послушай, Осока. Прошу, взгляни на меня, я хочу видеть твои прекрасные глаза, – прошептал Златоуст.       Не могла она воспротивиться. Убрала руки и взглянула в глаза его чистые и преданные. Плакал он, как и она.       Почему же он плачет? Провела она по его щеке пальцами, стирая мокрые дорожки, вглядываясь в преданный, такой удивительный взор.       – Слушай, Осока, – говорил он мягко и вкрадчиво. – Если тот, за кем ты следовала, больше не с тобой, ты вовсе не обязана следовать за ним и дальше. Твоя жизнь не должна строиться вокруг чужого разуменья. По-настоящему любящий никогда не принудил бы тебя сделать то, что тебе не хочется, что вредит тебе.       – Отбросить боль и принять прошлое – это не страшно, – выглянула из-за его плеча Бажена. Златоуст уступил ей место. – Самое страшное уже случилось, дальше будет легче.       – И сделай, наконец, выбор! – выскочила вперёд Солнцеслава, всех расталкивая. – Выбор в пользу своих желаний, а не чужих, навязанных тебе. Это твоя жизнь, и только ты лучше всех знаешь, как её прожить!       – Не бойся оплошать или потерпеть неудачу, – осторожно подступился Лун. – Ведь даже если весь мир будет против тебя, твои верные друзья всегда будут с тобой.       Ослабела Осока. Бушующая волна отступила, вспенилась и вновь стала спокойной рекой. Ей хотелось плакать и смеяться, упасть и вскочить, умереть и жить…       – Я люблю тебя, Осока… Мы все любим, – улыбнулся Златоуст. За ним улыбнулись и Бажена, и Солнцеслава, и Лун.       И Осока тоже улыбнулась. Вот она. Её настоящая жизнь.       Обратилась Осока к небесам. Они были далеко за потолками дворца, но и здесь были нарисованы те звёзды, которые она хотела увидеть.       Бабуля… Прости. Не за то, что Осока не смогла. А за то, что больше не захотела смочь.       Ведь она другая. Теперь – и навсегда.       Пускай под небесами запомнят всего одну великую Болотную Ведьму. И её маленькую и безызвестную, но бесконечно счастливую внучку.       Медленно и нежно Осока обняла Златоуста. Он обнял её в ответ, осторожно и ласково, как только он умеет. Потом стиснули их крепкие руки Бажены. Поворочала их неугомонная Солнцеслава. И скромно прикоснулся к ним Лун.       – И я вас люблю, – пролепетала Осока.       В объятиях и осколки их, наконец, объединились.       Вдруг остановилось время. Замерли Царехранители, готовые снести головы когда-то Князевым избранникам. Замер Царь, спрятавшийся за престолом. Замерло солнце за окном.       – Ого! – выглянула Бажена в окно. – Что за чудеса? Осколок?       И впрямь – соприкоснулись осколки. Теперь уже парило в воздухе сверкающее зеркало чудесное, угловатое, но теперь цельное.       – Надо отсюда выбираться, пока не поздно, – смекнул Лун и уже было двинулся к дверям, но Златоуст вспомнил:       – Подождите! Не можем же мы отдать Царю зеркало!       И вправду. Как бы Осоке теперь не было плевать на этого зверолюда, зеркало не должно было ему достаться.       – Если я что-то и поняла за наше путешествие, так это что в зеркале благословения слишком много власти для одного, – произнесла Солнцеслава и потянулась было за зеркалом.       Но то лишь повернулось, с места не сдвинулось.       Вдруг что-то – свет, похожий на руку – проник в комнату сквозь звёздный потолок и забрал зеркало. Посторонилась Осока, прыгнув в руки Златоусту. Прежде не видывала подобное Осока и не слыхивала о таком! Наверное, во всём мире не слышал никто…       – Выходите, мои милые, – донёсся голос из ниоткуда, будто в голове. – Вас ждёт награда.       На миг все опешили. Осока не торопилась отпускать руку Златоуста.       – Ш-што это было? – прошепелявил тот, прижимая к ногам хвост.       – Мне кажется… Только если это возможно, – пробормотала Солнцеслава, рванувшись к дверям.       За ней рванул и Лун, быстро её настигнув. Осока, Златоуст и Бажена – следом за ними.       Преодолевая дворец, Осока дивилась, как это время так могло просто взять и остановить ход. Капля, падавшая на пол, зависла в полёте. Бегущий Царехранитель стоял на одной ноге, готовый в два шага преодолеть путь до дверей, но так и зависший. Журчащие ручейки спускались к Верховетви-реке, но остановились, точно замёрзший лёд.       Но добрались до дверей друзья быстро. А как выскочили – так же на месте и остановились.       В небесах, с самих небес свисала Она. Будто наклонялась к маленькому ребёнку или младенцу в колыбели. Её длинные волосы развевались, звёзды светились на её коже. Её мягкие черты лица и ласковая улыбка вмиг растапливали сердце. Смотрела она на своих детей, прищурившись, точно очень рада была их наконец увидеть.       – Матушка-Природа… – выдавил опешивший Лун.       – Подойдите ко мне, мои милые.       Дружно они подошли, совсем не боясь. Осока прекрасно понимала: Ей можно доверять.       Вытянула Она прекрасную свою руку, изящную ладонь, тонкие пальцы. Встав бок к боку, друзья взглянули на Неё, зная, что Она наверняка захочет их коснуться.       Подушечка каждого пальца коснулась их голов. Почувствовала Осока прилив сил, какого никогда в её жизни не было и быть не могло. Точно и тело, и чудесная сила, и душа её очистились во мгновение.       – Вы проявили себя достойно, мои любимые дети, – звучал Её нежный голос. – Златоуст обрёл дом. Бажена справилась с болью. Солнцеслава нашла свой путь. Лун перестал быть одинок. Осока захотела жить.       Когда блаженство спало, они вновь смогли взглянуть Матушке в глаза. Они были одарены бесконечной любовью. И не было ни слов, ни чувств, какие могли бы выразить их благодарность.       – Вы увидели мир. Узнали многих государей, пусть и не всех. Услышали множество моих имён. Но самое главное – вы поняли и нашли себя. И нет ничего важнее, – голос гладил их, как гладила бы мягкая Матушкина рука. – Поэтому я хотела бы наградить вас своим особым даром. Но с даром этим придёт большая ответственность. Готовы ли вы его принять, мои дети?       – Да! – ответили они так слаженно и быстро, чего и сами не заметили.       – Теперь вы – Хранители Осколков. Вы – безграничны. Вы – вне времени и вне пространства. Вы вечны и всеобъемлющи. Ваше тело теперь – лишь средство. Вы можете являться в мир, а можете жить подле меня, на далёких небесах. Спускаться в мир, когда захотите, и покидать его, когда захотите. Засыпать на века и просыпаться в новое время. Ваши чудеса, дарованные осколками, остаются навсегда. Но силы эти даны вам не просто так: теперь вы выберете того, кто достоин моего благословения. Или тех, кто достоин. Познав себя, вы обрели способность познать и других. Познавайте их и приводите ко мне, чтобы они стали великими.       И с того самого мига жили их души долго и счастливо.