Вдали от главных путей

Полупрозрачная противная дымка стелется по полу. Тени движутся по стенам в полумраке. Зловещие зеленоватые буквы, повествующие чуть ли не о самом безумном эксперименте в истории Королевства (или о самом безумном?), загораются при первом приближении к ним. Слегка пахнет сыростью. Да, Истинная Лаборатория — место очень жуткое. С самого своего создания оно не казалось приветливым, а теперь, когда его обитателями стали воплощённые ночные кошмары, здесь и вовсе можно снимать фильмы ужасов. Хуже всего то, что это происходило постепенно. Не вдруг, шаг за шагом, постепенно стирая границы между телами и разумами. Ледяной ужас — вот то, что врезалось в память всех несчастных Амальгаметов. Они приходят в себя в кроватях и не могут понять, где находятся. Серый потолок, грязно-зелёные стены, давящая атмосфера… Им становится не по себе. Разбившись на несколько групп, монстры ищут выход из этого странного места, но не находят. Вместо этого им навстречу попадается Альфис. Они помнят её: это Королевский Учёный. — Где мы? — Что с нами? — Как ты не дала нам умереть? Они помнят, что «падали», и удивляются, как остались живы. Они… счастливы? Ящерка тоже счастлива. Альфис смотрит на своих подопытных с радостью. — Ну, я… Я же доктор! Считайте, что я вас вылечила! Хорошо, что не додумалась сказать про Решимость. Потому что вскоре началось непоправимое… Альфис и не думала, что очередная кормёжка закончится так. Она всего лишь принесла собачью еду и отдала её родственникам членов Королевской Гвардии, после чего ушла наверх за питанием для остальных. Собакам кажется, что этого мало. Их организмы давно не получали никакой пищи, и они очень голодны. Наложившееся на голод моральное потрясение делает своё дело: собаки более раздражительны, чем обычно. Один пытается отобрать пару косточек у другого и… не может оторвать от него своих рук. В изумлении он дёргается назад, стараясь отлепиться от своего приятеля, но это ему не удаётся: руки сливаются в одну странную белую массу. Страх и недоумение появляются в глазах у несчастных. Остальные, забыв про все недоразумения, пытаются помочь им разделиться, но из этого выходит только то, что все они теперь медленно превращаются в одно тело. Чем больше попыток освободиться, тем теснее сливаются тела. Отчаянный лай эхом отражается от стен Истинной Лаборатории. Уже не различить, где чья шерсть, где чей хвост, где чьи лапы… Прибежавшие на зов другие монстры, похолодев, наблюдают, как несколько собак на их глазах превращаются в нечто с пятью лапами и большим отверстием вместо морды. Оно бегает туда-сюда, воет, лает, скребёт когтями… В чудовище явно остались пёсьи повадки, но оно, похоже, не помнит само себя, не соображает, где находится и что с ним происходит. Сестра Смурены, оказавшаяся в числе жертв, от испуга прижимается к брату Аарона, как будто ища у него защиты. Когда Эндогини, снова взвыв, уносится вдаль по коридору, она пытается отстраниться… И обнаруживает, что её постигла та же участь, что и других монстров на её глазах. Смертельный ужас пронзает рыбку. Она чувствует, как сливается в одно целое с морским коньком. «Нет, только не с ним! За что? Что она с нами сделала?» Девушка была не столь пуглива, как её младшая сестра, но это выбило её из колеи. Она дрожит, трясётся, старается вырваться… Но тщетно. — Помогите! Помогите!.. Помогите… — слышится горький плач. Но никто не пришёл. «Нет, нет, так нельзя! Я сильная! Я должна!.. Я вернусь к сестре!.. Я…» Обрывки мыслей тонут в сплошном потоке. Пытающееся избавиться само от себя существо прислоняется к Мегажеллу, и тот тоже вливается плоть в плоть, мертвея от подступающей тоски. Никто не может помочь. Все, кто пробует, лишь присоединяются к чудовищу. Теперь их двенадцать. Двенадцать разумов в одном теле. Воспоминания слипаются в комок и перемешиваются. Лимонный Хлеб, новый монстр со сладким запахом и полной острых зубов пастью, не в ладах с самим собой. Амальгамет напрасно силится разобраться в ощущениях, воспоминаниях, переживаниях… Теперь это невообразимая каша, мешанина, куча мусора, перерытая неизвестно кем. Лимонный Хлеб иногда плачет, но никогда не понимает, почему. Мать Снегоцыпа, испуганная таким поворотом событий, старается найти Альфис, чтобы рассказать ей, что происходит. И ей это удаётся. Альфис возвращается с едой для других монстров и застывает в отчаянии. Она не ожидала этого. Надежды птицы не оправдываются: доктор не знает, что делать. Предчувствуя такую же судьбу, она поникает, до последних минут вспоминая своего сынишку. Нежная, добрая, с любящим материнским сердцем, она и с перемешанной памятью, когда с ней сливаются другие монстры, хранит в своей душе отголосок воспоминания о своём ребёнке. Какие бы картины ни мешались перед глазами, она порой полубессознательно шепчет: «Снежик…» И устремляется туда, где холоднее, как будто стараясь хотя бы мысленно вернуться в Снежнеград, в родные края, к родным истокам… На другом конце лаборатории другая птица, прозванная впоследствии Птицей-Жнецом, взмахивает «изрезанными» крыльями и щёлкает клювом. Аморфный, тощий, полурастекающийся Амальгамет, совместивший в себе родственников Плакселота, Финального Фроггита и Астигматизма, бегает туда-сюда на длинных тонких ногах и болтает что-то неразборчивое. Сложно сказать, повезло этому новоявленному монстру больше всех или меньше всех. Даже ставшие одним целым, три монстра продолжают мыслить более-менее самостоятельно. Может, слишком уж разные, чтобы окончательно перемешаться. А может, слишком сильные. Птица-Жнец не произносит осознанных реплик. Каждая из её частей говорит что-то своё. Если Эндогини, мать Снегоцыпа и Лимонный Хлеб при всех своих страданиях ещё кое-как умудряются хотеть чего-нибудь одного, то Птица-Жнец обычно хочет трёх вещей одновременно и каждую старается получить тут же. Измученный монстр бьётся туда-сюда, пока не ложится на пол у зеркал в отчаянии. Альфис дрожит, как осиновый лист. Она закрывается в ванной, задёргивается шторкой и судорожно думает, что делать. Ничего не приходит в голову. Ящерка понимает, что процесс необратимый, но до последнего отказывается признаваться в этом себе. Можно забрать у монстров излишки решимости и заставить их перестать растекаться, но отделить их друг от друга не в силах уже ничто. Едва поборов рыдания, она отдёргивает шторку… И едва не теряет сознание от ужаса. Такой кадр стоил бы ужастика. В дверном проёме, ведущем в ванную, в полумраке лаборатории, застыло пугающее существо. Лимонный Хлеб. — Что ты наделала? Она одна осмеливается бросать учёной упрёк. Не Эндогини, не владеющая больше даром слова, не Птица-Жнец, которой даже выбор направления, в котором идти, пока даётся с трудом, не мать Снегоцыпа, по своей робости и мягкости не осмелившаяся бы произнести осуждение. Она. И Альфис никуда не убежать от этого. Сколько бы ни портилась память подопытных — в воспоминаниях каждого из пострадавших монстров хранится тот момент, что это произошло из-за неё. Абсолютно каждого. — Я хотела к-как л-лучше!!! В-вы д-должны были умереть! Т-то есть… Я д-думала… Я х-хотела… Я х-хотела с-сохранить души монстров п-после смерти! Я не знала… Я не п-подумала… Я н-не хотела, ч-чтобы всё было… Так… — Лучше смерть, чем этот ад, — отвечает Лимонный Хлеб и удаляется. Амальгаметы поначалу стараются не видеться друг с другом. Они не принимают себя такими. Они смотрятся в зеркала и понимают: так не должно быть. Их мучают кошмары по ночам. Их настроение меняется в считанные минуты. Птица-Жнец задирает самого себя, мешая себе задумываться о важных и загадочных вещах, наскакивает на стены, порой причиняя себе боль. Лимонный Хлеб свирепо скалится, требуя, чтобы её оставили в покое и не приближались к ней. Сила, с которой она бьёт при этом по стене, действительно отпугивает от неё всех. Альфис стоит у машины по извлечению решимости, тупо глядя в никуда. Она как будто надеется, что выход где-то здесь. — Пр… прос… ти… те… Она оборачивается. Перед ней мать Снегоцыпа — самый тихий и, если можно так выразиться, самый «дружелюбный» амальгамет. — Так… холодно… Из… ви… ните… Я хотела… ска… зать… Всё… бу… дет… Хоро… шо… Мы… на… пу… гали… тебя… Я чувс… твую… Все… Все части меня… Они хотят… Они верят… Ты это не со зла… Аль… фис… Всё… бу… дет… Хо… ро… шо… Мы не серд… им… ся… Только ска… жи… Я… уви… жу… Снеж… и… ка?.. Ящерка теперь хочет плакать ещё сильнее: от того, что хоть кто-то из подопытных простил её, хотя, как она считает, она не имеет права на прощение. Она не уверена, сможет ли рассказать родственникам пострадавших о случившемся, но в то же время осознаёт, что не может отказать птичке, так сильно надеющейся на положительный ответ. — Я, ох… Д-да, вы обязательно увидите его! К-как только я с-сделаю ваше состояние п-получше! Может, мать Снегоцыпа и не самое уверенное в себе существо, особенно теперь, но ей удаётся сменить гнев других амальгаметов на милость. Сначала Эндогини начинает подбегать к учёной с довольным лаем, ожидая корма и ласки. Потом Птица-Жнец, кое-как научившись приводить к согласию все куски своего разума, смотрит на хозяйку лаборатории благосклоннее. Наконец, спустя долгое время, и Лимонный Хлеб «остывает». Но и это ещё не решает проблему. Да и что может решить? Обрывки песни, возможно, бывшей когда-то задушевной и милой, звучат на всю лабораторию в двенадцать слитых воедино голосов, прерываясь тишиной и склизкими желейными звуками. Лимонный Хлеб сражается сама с собой. Сестра Смурены в ней трепетно любит эту песню. Мегажелл жаждет молчания и покоя. Руки сами собой сжимаются, и глаза невольно любуются проступившей мускулатурой. Лимонный Хлеб дрожит… и встряхивает головой: — Нет! Я обещала, что буду сильной ради сестры! Разум сестры Смурены побеждает. Она теперь самая главная. Но даже так ей невыносимо тяжело. Она бродит по лаборатории, пытаясь что-то осознать, и получается это с огромным трудом. «Мы гуляли со Смуреной, когда я лежала в траве и притворялась желе, и в это время я хотела посоревноваться с братом, кто из нас больше подкачался… Ах нет, нет, это бред, бред, бред!» Раскосые глаза широко распахиваются, острые зубы скрипят друг о друга с раздражением. Лимонный Хлеб начинает злиться, и глухое рычание вырывается из пасти. Птица-Жнец носится туда-сюда, когда из-за поворота на амальгамета вылетает Эндогини, сшибая того с ног своим огромным бесформенным телом. Собаке хочется ласки. Она трётся то головой, то боками, подпрыгивает на всех пяти лапах, ищет, что бы такого притащить Птице-Жнецу в качестве игрушки. Странно, но Птица-Жнец как будто чувствует себя немного лучше. Все три части амальгамета ощущают странную симпатию к Эндогини. Собака получает свою порцию ласки, и вдруг… — Хочешь сыграть в игру? — хором произносят три голоса. Эндогини всем своим видом выражает готовность к игре. — Она называется «Найди выход». Пошли искать! Путаница в голове не исключает желания всех амальгаметов получить свободу. Им сложно порой определиться, в какую семью они хотят вернуться, с кем они желают жить, в какую локацию им возвращаться, но все ясно ощущают, что на них давят эти серо-зелёные стены, эта унылая атмосфера. Если и есть что-то хуже жизни в Подземелье, так это жизнь в пределах Истинной Лаборатории. Жизнь взаперти. Но Эндогини не может найти выхода. Собака носится по всем коридорам, пока не устаёт и не ложится на пол, тяжело дыша и испуская странную пену из отверстия. — Да отсюда похоже есть нет мы ли выхода выход застряли из этого здесь ада навечно! — восклицает Птица-Жнец в три голоса. — Аль… фис… Она… По… обеща… ла… Мы вы… бе… рем… ся… Отсюда… Просто нуж… но… Время… Чтобы… мы… по… чув… ство… ва… ли… себя… лучше… Сей… час… мы… Ничего… не… мо… жем, — грустно всхлипывает мать Снегоцыпа. — Но когда мы почувствуем себя лучше, неизвестно. Мы в тюрьме, и когда кончится срок нашего заключения, никто не знает, — отзывается Лимонный Хлеб. Часть Мегажелла уступила, она перестала сторониться других обитателей лаборатории. — Но пока… Пока мы похоронены здесь заживо… Мы должны быть сильными. Мы должны здесь выжить. Может, Альфис действительно не желала нам зла, но то, что произошло, ужасно. Есть только один способ. Держаться вместе и стараться контролировать разум. Речь Лимонного Хлеба так ясна потому, что все двенадцать частей единодушно согласны с этими словами. Многозвучный голос звучит так уверенно, что и остальные амальгаметы соглашаются с ней. И пусть разум то и дело изменяет, пусть по-прежнему снятся кошмары, пусть воспоминания слились чуть ли не похлеще тел — амальгаметы не позволили себе сдаться. В них теплятся вера и надежда. Каждый пострадавший монстр верит, что однажды это закончится, что страдания удастся преодолеть. Время тянется, не делясь на фазы, на дни и ночи, оно словно застыло, и многое погрязло во мраке, а многое повторилось тысячу раз… Но настаёт рассвет. — Пошли, ребята! Пора всем вернуться домой!