Стенделон

Нам говорят, что война — это убийство. Нет: это самоубийство. Рамсей Макдоналд

В пути у Раннера, кажется, началась горячка. В перерывах между мучительными стонами он бредил, вплетал имя Фриды в попытке что-то рассказать, но смысла в его словах не было почти никакого. Впрочем, ей все-таки удалось кое в чем разобраться. В глазах солдат генерала Винца и солдат северного лагеря вина Раннера заключалась в преданности командующей повстанцев, которой он, судя по всему, проникся после личного знакомства на собрании штаба после победы у реки Сепрейт. От страха, что Раннер сдаст его промыслы с потрохами, выходит, Винц приказал запереть перебежчика туда, где должны были содержаться настоящие военнопленные, и жестоко наказал за непослушание. В одно мгновение Фрида ощутила, как по ее спине стало расплываться нечто теплое и липкое. Она поняла, что от быстрой езды у несчастного открылись раны, которые теперь кровоточили с новой силой. Одновременно Раннер зашелся в приступе кашля. До этого стремившись как можно скорее доставить солдата в руки медиков, теперь женщина не видела другого выхода, кроме как остановиться, потому что иначе он до лагеря не дотянет. Аккуратно спустив больного с лошади, она бережно уложила его на траву и приступила к осмотру. Кровь уже сочилась отовсюду: из глубоких ран на животе, изо рта вперемешку со слюной. Его тело странно дергалось. Внезапно Фрида с ужасом осознала, что больше не представляет, как ему помочь. Положив его голову на свои колени, она вдруг вспомнила ту деревенскую песенку, которую напевал сопровождавший ее солдат напевал по дороге на переговоры. Тогда эта песенка ей очень понравилась, и теперь, успокаивающе поглаживая умирающего по плечу, она тихонько насвистывала мелодию, наблюдая за тем, как на горизонте забрезжил рассвет. Через несколько минут Раннер скончался. Ушло некоторое время, пока Фриде удалось насобирать сухих массивных веток, кремней и камней покрупнее, которыми она обложила костер, в центре которого поместилось тело. Она не пожалела сил на то, чтобы как положено и со всеми почестями похоронить и проводить в последний путь того, кто погиб как настоящий воин. Пусть и от рук тех, кто должен был быть на его стороне. Война — омерзительно подлая штука. Борьба инстинктов и чести, то есть по сути с самим собой. Однако стоимость поражения несоизмеримо велика. Она прибыла в лагерь как раз тогда, когда все уже бодрствовали и активно занимались утренними заботами. В целом атмосфера была спокойной, хотя определенное напряжение, возможно, вызванное ее необоснованным отсутствием, все же прослеживалось. На пропускном пункте ее встретили оперативно, увели лошадь и подали воды, послали кого-то в штаб оповестить о ее возвращении. Сама же Фрида была совершенно без сил, поэтому отправилась прямиком в свою палатку и попросила разбудить ее через несколько часов. Проснувшись от негромкого оклика, сквозь ткань она рассмотрела мужской силуэт, ожидавший ее снаружи. — Сейчас выйду. Дай мне пару минут. Приподнявшись, Фрида осмотрела свою палатку. Она поняла, что, оказывается, у нее совершенно нет личных вещей. Поэтому все, что ей оставалось, это просто свернуть постель. Выбравшись оттуда, она обнаружила солдата Брауна, в руках которого лежала приготовленная для нее чистая одежда и полотенце. Слабо улыбнувшись, она взяла стопку и неспешно зашага в сторону неглубоко ручейка неподалеку. Браун, конечно же, последовал за ней. — Мы вас долго ждали, командующая Райот. — Нужно было отъехать и немного проветриться, — коротко, словно отмахиваясь, пояснила она. — От вас пахнет дымом. Это замечание Фрида решила попросту проигнорировать. Оно навеяло еще больше печали, которую она так старалась подавлять. Тем более не хватало ей начать оправдываться перед подчиненным. Ей вообще надоело оправдываться перед кем-либо, когда на самом деле требуется руководить. — Будь добр, собери руководство в штабе. Через полчаса начнем собрание по поводу прошедших и грядущих переговоров. И, если не трудно, распорядись подать мне что-нибудь перекусить прямо в штаб — время поджимает, а я просто умираю с голода. Оставшись одна, Фрида скинула себя ботинки и брюки, а затем вошла в холодную воду, которая доставала ей до щиколоток. Кожу щипало, но усталому телу такое ощущение было даже приятно. Она с удовольствием умылась, намочила голову, натерла водой руки, ноги. Только так у нее наконец-то вышло действительно расслабиться. Наступило минутное умиротворение. Пришлось признать, что купание в ручье стало лучшим, что происходило с ней за последние пару дней. К ее появлению в штабе стояла непривычная тишина. Никто не болтал, как это обычно бывало, разбившись на небольшие группки. Все присутствующие молча ожидали ее прихода, и, хотя подобное настроение руководства было для Фриды в новинку, такое положение вещей ее более чем устраивало. Сегодня она имела намерение провести собрание быстро и без лишних слов. — Благодарю всех за оперативность. Что ж, можно приступать. Не глядя на то, что присутствующие накануне уже ознакомились с обстановкой со слов ее сопровождающих, Фрида еще раз кратко, но по существу пересказала содержание мирного договора, предложенного президентом Рутсом, а также ее требования, предъявленные в ответ. Не сложно догадаться, что объяснять причины, из-за которых стороны не пришли к согласию, совершенно не требовалось. С другой стороны, это порождало другие недопонимания, растолковать которые было задачей на порядок затруднительнее. — Если мы абсолютно точно определились с ответом по поводу этого проекта еще вчера, зачем нужно снова отправляться на переговоры? — И кстати, что вы такое обсуждали с Рутсом в его шатре? — Все просто, — спокойно ответила Фрида, уловив в вопросах спрашивающих провокационные нотки. — Он пытался уговорить меня подумать еще раз и подписать договор. Но когда стало ясно, что миром дело не закончится, я решила повернуть разговор в другое русло. — И в какое же? — Военнопленные, — твердо выговорила она. Линда, до этого момента тихо жавшаяся в углу, резко вскину голову, с надеждой ловя каждое ее слово. — Я настроена вернуть их домой. Семьи нуждаются в своих мужьях, отцах и братьях. Армия — в своих солдатах. А солдаты — в вере в свою армию и в то, что об их жертвах помнят. Кроме того, если мы это сделаем, мы всей стране покажем, как умеем заботиться о своих, и что способны идти на определенный компромисс. Мне есть что предложить президенту Рутсу в обмен на наших ребят. Поэтому каждый из вас должен быть готов принять их и оказать посильную помощь. В конце концов, это тоже проявление силы, которая, никому не навредив, способна вызвать уважение даже у врага. Робко постучав, в штаб вошел солдат с подносом, на котором виднелись пару тарелок и дымящаяся кружка. Коротко кивнув в сторону столика в углу, где следовало оставить трапезу, Фрида снова сосредоточилась на обсуждении. — А что взамен? — Прошу вас проявить терпение. Вы обо всем узнаете после переговоров, а до тех пор вам придется положиться на меня. Времени у нас почти не осталось, совсем скоро нужно отправляться в путь. Моим сопровождающим следует приготовиться, идем тем же составом. Однако на этот раз я приглашаю солдата Прайм присоединиться к нашему отряду. Возможно, кому-нибудь из пленных понадобится оказать медицинскую помощь. Засим прошу подготовить все необходимое для этого и, конечно, лошадей. Скоро отправляемся. Благодарю всех за выделенное время и внимание. Собрание окончено. Свободны. Пребывающие в некотором недоумении руководители не решились требовать от командующей дальнейших объяснений и молча задвигались в сторону выхода. Воспарявшая духом Линда одна из первых выбежала наружу. Сама же Фрида, не дожидаясь, пока опустеет штаб, пулей метнулась к столику, где ее ждал поднос и сразу приступила к еде. — Смотри, аккуратнее, — мягко предупредил ее Грейвелл, сидя в своем кресле, когда заметил, с какой жадностью и скоростью внучка поглощает пищу. — Не торопись, пережевывай тщательнее, запивай. — Откуда столько заботы? — с долей лукавства поинтересовалась Фрида, практически не отрываясь от своей трапезы. На самом деле, то, что Грейвелл не стал допытываться о ее истинных мотивах и прочих недомолвках, принесло ей немало облегчения, и в какой-то степени она была за это даже благодарна, поэтому позволила себе расслабиться в его присутствии. — Знаешь, сегодня ты провела свое лучшее собрание. Видела, как они замерли, когда ты поставила их перед фактом? А как ты его преподнесла! Конечно, ты проявила жесткость, но с другой стороны, ты впервые по-настоящему не позволила им ставить под сомнение твой выбор, и сейчас неважно, насколько он был верен. Это дорогого стоит, я скажу. Так ведут себя великие полководцы. Вот, держи, — он протянул ей на раскрытой ладони свой серебряный перстень с черным камнем, когда Фрида наконец покончила с едой. — Заслужила. Родители бы тобой гордились. Ну, чего сидишь-то? Пойди, обними старика. Впрочем, она и так собиралась это сделать. Ей нечего было ему сказать, потому что он сам все выразил минуту назад. Кажется, он ее все-таки раскусил, и добавить здесь было нечего. Заключив его в объятия, Фрида вдруг остро ощутила, что их объединяют не служебные, а семейные узы, и что сейчас она держит своего последнего родного человека. Пожалуй, первый раз за их бок о бок прожитое время в повстанческих войсках ей захотелось обратиться к нему не по званию, а просто «дедушка». Так она и сделала, когда прощалась сразу перед тем, как уйти. У выхода из лагеря ее уже ожидали. Линда нетерпеливо топталась на месте, и было видно, как она недовольна задержкой командующей, однако, сжав зубы, не позволила себе никаких едких комментариев. Последнюю свободную лошадь держал для нее солдат Браун. Фрида медлить не стала и тут же запрыгнула в седло. — Ну что, солдат, в мое отсутствие остаешься за главного, — усмехнулась она, смотря на него сверху вниз. — Бывай. — Я буду ждать вашего возвращения, командующая Райот, — спокойно, но твердо ответил тот. Хмыкнув, Фрида дернула за поводья, но тут же снова потянула их на себя, вспомнив о чем-то. Всякое веселье с ее лица напрочь испарилось. — И вот еще что. Скажи Онору, что так будет лучше. Если он хоть когда-нибудь мне верил, то пусть поверит и на этот раз. Ну, пошли! Все дело в выборе. Принимать решения или прятаться в тени того, кто их принимает, подальше от ответственности, которая может крепко схватить за горло. Быть командующим значит играть в рулетку, однажды приставить к виску пистолет и по необходимости нажать на курок, пока фатальный промах пулей не заберет твой последний вздох. Но выбор — это еще не все. Существует большая разница между свободой выбирать и свободой от отсутствия такой возможности. То, что выбрала бы Фрида для себя, ей было недоступно. А выбирать из того, что доступно, было настоящей пыткой. Вот как опускаются руки и теряется желание жить. Что же, все именно так. Решила уйти, не прощаясь. Да, жестоко. Да, больно, причем обоим. Но Фрида точно знала одно: прощание предполагает новую встречу, а расставание предполагает ровным счетом ничего. На этот раз правительственные войска нашли в себе силы заменить пирсы одним скромным мостиком, собранным на скорую руку. Без всякого лишнего сопровождения ее отряд перешел на противоположный берег и выглядел как никогда уверенно. Спутники Фриды, видимо, были убеждены в силе ее действий, сама же она больше не ощущала себя загнанной в угол. Преисполненная мрачной решимостью, она выступила вперед и подняла руку вверх, призывая к тишине. — Сегодня мы пришли за своими людьми и готовы к обмену. — И что же вы готовы предложить правительству? — с интересом отозвался президент Рутс, без явных усилий подавляя рвущийся наружу смех. — Себя. Вместо моих солдат теперь я буду вашим пленным, — гласно объявила она тоном, не терпящих возражений. Впрочем, их и не последовало. Несмотря на ошарашенные выкрики газетчиков и других присутствующих, президент Рутс был, очевидно, полностью удовлетворен ее заявлением, и, более того, похоже, что именно этого он от нее и ждал. — Прекрасно. Мы принимаем ваше предложение. Приведите пленных, — торжественно приказал он. Скованные, но в целом вполне здоровые, ее солдаты один за одним показывались из-за рядов правительственных войск. В их шаге чувствовалось облегчение, но не было решительности — похоже, выкупная цена их совсем не обрадовала. Однако желание увидеть близких все же пересиливало упрямство, и получив свободу от цепей, они спешили поскорее перебраться на другую сторону реки и уже там ждать отбытия обратно в лагерь. Кое-кто не ленился останавливаться напротив Фриды, с благодарностью жать ей руки или со слезами на глазах просить у нее прощения. Всем им она отвечала ласковой, снисходительной улыбкой и хлопала по плечу — каждое такое касание приносило ей каплю отрады. Роджера, как «заместителя командующей повстанцев», в сопровождении небольшого конвоя привели последним. Освободив руки, он с видом затравленной дичи в панике оглядывался по сторонам, растирая запястья. Разглядев в толпе заплаканное лицо супруги, он на мгновение посветлел, пока не наткнулся взглядом на стоящую чуть в стороне Фриду и тут же стыдливо опустил голову. Впрочем, Линда была не в состоянии долго держать себя в руках, так что буквально через минуту она полностью завладела его вниманием. Они обнимали друг друга в свете вспышек и всеми силами показывали местным газетчикам, что повстанцы тоже умеют любить. Наконец солдаты, два дня сопровождавшие Фриду на переговоры, объявили о том, что пора отправляться в путь. Оторвавшись от мужа, Линда, заливаясь слезами, кинулась с объятиями к Фриде, но та повернулась боком, и Прайм пришлось остановиться и ограничить свою благодарность одним «спасибо». — Фрида, я… Отвлекшись на Линду, Фрида не заметила, как приблизился Роджер. От его присутствия разило стыдом и слабостью, и женщина невольно отшатнулась, однако, опомнившись, немедленно взяла себя в руки. Успев оборвать его прежде, чем он соберется еще что-нибудь из себя выдавить, она с бесстрастным выражением лица, но ледяным от ненависти тоном вымолвила: — Даже не смей. Выплюнув свои слова буквально ему под ноги, Фрида, бросив прощальный взгляд в сторону своих солдат, медленно развернулась и направилась в сторону президента Рутса. Ее уже ждали. Вытянув руки вперед, командующая армией повстанцев Райот позволила себя сковать и увести прочь с переговорной площадки. И чем дальше ее увозили от реки Сепрейт, тем сильнее подступала грусть и острее ощущалось внутреннее опустошение. Своим уходом, который по сути подразумевал своего рода отказ от должности и борьбы, она оставила себя совершенно ни с чем. Предсказание, которое она сделала себе много лет назад, сбывалось. Без армии жизни у нее больше не будет. Осталось лишь существование. И то, вероятно, скоро прекратится. Что будет дальше? Фрида отчаянно надеялась, что ее потеря воспримется повстанцами не в качестве удара, а приливом боевого духа, вызванного жертвой ради них со стороны высшего командования. Она верила, что Майлс когда-нибудь заставит себя простить ей такое решение и на почве этих чувств сможет продолжить борьбу, еще более яростную, чем прежде. Она также рассчитывала на то, что верный солдат Браун поймет и примет ее выбор, а еще почувствует ее уверенность по отношению к нему. Пусть бы все это только укрепило их, а не вызвало слабину. Охрана немногословно оповестила ее о том, что они въехали на территорию столицы. Значит, путешествие почти подошло к концу. Возможности поглазеть по сторонам у Фриды не было, так что она продолжала неподвижно сидеть на месте и ждать дальнейших указаний. Когда экипаж остановился, кто-то открыл дверь, и ее быстро вывели наружу, а затем без всяких промедлений втолкнули в помещение, похожее на подвальное, потому что все, что было под ногами, это ступени, ведущие глубоко вниз. Один из охранников, выделявшийся на фоне остальных совей чинностью, подался вперед, держа в руках фонарь. Это был высокий широкоплечий мужчина крепкого сложения, с каштановыми, собранными в тугой пучок волосами и густой аккуратной бородой. Насупленные широкие брови, как грозовые тучи нависали над темными глазами, что в совокупности создавало о нем впечатление как о сильном человеке не дюжего ума, довольно скрытном и сдержанном, но надежном, рациональном и решительном. В этом не было никакой хитрости. Фриде его лицо сразу показалось знакомым. Кажется, она уже видела его в числе приближенных президента Рутса во время переговоров. Он всегда стоял в первых рядах, но ни разу не произнес ни слова, только слушал и внимательно наблюдал, в том числе, несомненно, за ней. Если память не подводит, ей о нем докладывала разведка, хотя и данных было совсем немного. — Следуйте за мной, — сухо велел он. Спуск продолжался довольно долгое время. Когда они наконец достигли дна, то оказались перед массивной железной дверью со сложными замками. Тогда уже другой охранник вышел на первые позиции и занялся открытием. Процесс оказался длительным и трудоемким, очевидно, потребовал сразу нескольких пар рук, и когда дело было сделано, дверь с чудовищным скрипом отворилась. Несильно сжав предплечье Фриды, приближенный Рутса ввел ее внутрь, и буквально через минуту они оказались взаперти. Убедившись, что все пути к отступлению полностью отрезаны, мужчина отпустил ее и отошел в сторону, давая ей возможность осмотреться. Место, в котором они оказались, напоминало мини-версию переоборудованного бункера. Небольшая комната с голыми бетонными стенами, минимум мебели и тусклый свет единственной лампочки, прикрепленной к потолку. Уборная не была отдельным помещением, ее просто оградили стенками, образовывая закрытый, но не изолированный угол. Из иных удобств были представлены пара самых простых железных коек, несколько стульев, стол, полка, на которой стояли несколько книг и какие-то коробки, а также небольшой холодильник, мусорное ведро и пластиковая посуда. Ни окон, ни дверей, ни других средств связи не было. Не наблюдалось даже выключателя, значит, свет будет гореть здесь постоянно. Не видно было ничего, что могло бы послужить оружием. В итоге перед Фридой темными однообразными полосами вырисовалось беспросветное заточение. — Теперь инструктаж, — решив, что выделили пленнице достаточно времени для первого осмотра, властно заговорил мужчина. — На данный момент официально ты не являешься преступницей, потому что пока не представала перед лицом суда. Значит, и в тюрьме тебя содержать нельзя. И все же, это место серьезно охраняется. Снаружи круглосуточно дежурит охрана, и дверь, отделяющую нас от остального мира, возможно открыть только с внешней стороны. Сбежать у тебя не выйдет, даже не пытайся, хотя президент Рутс считает, что ты действительно не станешь этого делать. — Разумеется, — пожала плечами Фрида, проигнорировав вопиющую фамильярность с его стороны. — Мое пребывание здесь представляет собой залог относительной безопасности моих людей. Я не собираюсь рисковать их жизнями ради своей. — Тем не менее, я лично прослежу за этим, находясь здесь двадцать четыре часа в сутки. — Как угодно. Мне все равно, — отмахнулась та и принялась неторопливо ходить по комнате. Она заглянула в холодильник и обнаружила в нем консервы в пластиковых упаковках, сухари и воду, расфасованную по бутылкам. Потом подошла к кровати, села, надавила, чтобы пружинила, и в ответ услышала типичный для такой конструкции скрип. Заглянув в уборную, увидела самые примитивные унитаз, душ и раковину неприятного зеленоватого оттенка. Когда других достопримечательностей не осталось, ее внимание обратилось на последний неосмотренный объект в помещении — полку. Фрида быстро пролистали несколько книг, и те показались ей совсем неинтересными. Прочий хлам, вроде карточных игр, в которые играли ее солдаты по вечерам, тоже не пробуждали в ней особого энтузиазма. Единственной вещью, заслуживавшей внимания, были шахматы. Впрочем, в одиночку играть не хотелось, поэтому Фрида не придумала для себя ничего лучше, чем, прислонившись спиной к стене, медленно сползти на пол. Какие глупости. Разве то, что ее окружает, имеет хоть какое-нибудь значение? На самом деле, она бы предпочла, чтобы ее заперли в совершенно пустой комнате, клетке, чтобы вокруг все было бы пропитано запахом приближающего конца. Чтобы книги и консервы не перекрывали собой трагедию и тяжесть ее участи. Чтобы скрип кроватных пружин и смыв унитаза не мешал ей слушать дыхание смерти в шаге от ее затылка. Фрида уже приговорила себя наполовину мертвой. И она верила, что больше ни жажда, ни голод не должны ее беспокоить. Она больше не застуживает воды, одеял, света из старой лампочки. Потому что не так она хотела умереть. Она грезила о последней битве, где закроет собой друга от снаряда, упавшего совсем близко. Или об атаке, в которой на будет бежать среди первых, с флагом и улыбкой на губах, ловя пули всем своим телом. О ударе ножом, который она, не заметив, пропустит, когда сражение перейдет в ближний бой. Фрида мечтала, что последний ее вздох смешается с пылью, поднимающейся под ногами солдат, или на притоптанной опаленной огнем траве, в размокшей от дождя земле, и что в последний миг ей удастся хоть крем глаза взглянуть на небо. Погибнуть в славной битве, не быть пойманным — молитва храбрых солдат, которая снилась ей по ночам. Она почувствовала укол зависти, вспомнив о старике Батресе. Фрида вдруг подумала, что больше не станет ложиться спать. Она поморщилась. Кадр из прошлого — мертвое тело Батреса — не желал покидать сознание. Они были давними друзьями. Марбел долго, еще до войны, служил под началом деда и иногда заходил к ним домой, играл с ней в войну и говорил, что у девочки талант к деревянным мечам. Когда-то у него самого была жена и дочь, но однажды супруга пожелала уйти от мужа, которого почти не видела из-за работы, и, оборвав все контакты, сбежала с дочерью на континент, возможно, с любовником. За сорок лет поисков Батресу так и не удалось отыскать и снова увидеть дочь. Все это время он хранил эту боль внутри, носил ее с собой, прятал от любопытных глаз окружающих, но так и не бросил армию, пока не пошел за Грейвеллом на войну. И даже так оставался самым преданным погонам солдатом. И когда Фрида нашла его тело, улыбка на его губах выдала пришедшее избавление. В ее глазах Марбел взлетел как никогда высоко, потому что оставил всю свою боль на земле, прежде чем ее покинуть. И она не верила, что с ней произойдет то же самое. Она готовила для себя худший расклад. Она считала, что должна получать только самое мерзкое обращение, мучения, страдания, чтобы оправдаться за то, что сдалась. Ей хотелось, чтобы ее люди знали, что она сполна заплатила за свое отступление, чем бы оно ни было вызвано. Она бы без раздумий выбрала боль, чтобы заглушить ей вину, которую чувствовала даже перед самой собой. И почему-то именно сейчас она поверила, что президент Рутс предвидел даже это, понимая, что подобное положение будет для нее значит. Он схватил ее за горло, молча издеваясь над ее идеалами, не давай ей умереть так, как требуется, превращая в безвольную куклу, и он наверняка, стоит только вдоволь насладиться свалившимся на нее горем, выльет оставшиеся помои, чтобы в них же потом ее и утопить. А потому она не позволит себе окончательно прогнуться. Забиваться в угол и мучить себя в его удовольствие — непозволительная роскошь. Фрида решила, что все-таки у нее осталось незаконченное дело — вести себя как ни в чем ни бывало, делая вид, что все происходящее было задумано и подстроено ей, и представляет собой результат только ее решений и выбора. Потому, легко поднявшись с пола, она подхватила примеченную ранее коробку шахмат и демонстративно потрясла ей, остановившись напротив своего стража, молчаливой тенью застывшего в противоположной стороне комнаты, скрестив руки на груди. — Сыграем? — было видно, что предложение оказалось неожиданным, впрочем, осталось без лишнего внимания. — Брось, Салим Бенали, ну чего тебе это стоит? Сможешь выиграть у меня, и я больше не предложу. — Знаешь, кто я? — Разумеется. За кого ты меня принимаешь? — холодно отозвалась Фрида, садясь за стол. Имя ее стража, вычитанное ей когда-то в докладах разведки, наконец всплыло в памяти. Недаром он показался ей знакомым. — Хватит медлить. Вместо того, чтобы удивляться, иди и покажи, что можешь. На этот раз игнорировать ее не стали. Мужчина занял место напротив нее и стал аккуратно расставлять фигуры по местам. «Приступим», — сказал он, закончив. — Белые ходят первыми, — проговорила Фрида, намекая не только на расположение фигур. Салим, вероятно, пропустив подтекст мимо ушей, сделал свой ход. — А нам остается только защищаться. — Я давно не играл. Продолжали молча. Было видно, что ему действительно не хватало опыта. Просчитывал он старательно, хоть и думал немного дольше положенного, впрочем, действовал все равно неуверенно. Каждый раз, когда Фрида совершала умный маневр, он хмурился сильнее обычного, очевидно, пытаясь разобраться, а когда сам допускал ошибку, недовольно поджимал губы. Несмотря на все старания, партию Бенали проиграл. — Еще раз. Наблюдать за его размышлениями было даже забавно, и потому вскоре, не сдержавшись, Фрида стала ему понемногу подсказывать. Первое время он молча слушал, не отрывая глаз от доски, и иногда нарочно делал ровно противоположное тому, что было сказано. Однако вскоре терпение подошло к концу, и в ответ на очередную шахматную мудрость он рыкнул: «я сам». Фрида снисходительно улыбнулась, но давить не стала и продолжила игру. Помолчав несколько минут, она вдруг спросила, особенно не ожидая реакции: — Не принимаешь помощь, потому что я твой враг? Наверное, ненавидишь меня. — Не знаю. — Чего не знаешь? — не поняла Фрида, приподняв голову. — Не знаю, испытываю ли ненависть к тебе как к врагу, — негромко отозвался Салим, съедая пешку. — Если много об этом думать, война спутает тебе все карты. С одной стороны, в одной из первых крупных битв против повстанцев погиб мой младший брат. Ему было шестнадцать, и он обманом рекрутировался. С другой стороны, в последующей битве я был сильно ранен, и ты, вероятно, не помнишь, что тогда спасла мне жизнь, ровно как и ряду других моих солдат. Вы оказали нам помощь и затем переправили как военнопленных в северный штаб. С нами обращались по-человечески, а потом сначала меня, а потом и остальных, выкупило правительство. Однако я никогда не беру обстоятельства в расчет. Они ведут к оценкам и выводам, что в конце концом мешает хорошо служить. Я считаю, что думать солдатам не положено. Думают пускай командиры, а солдаты должны молча слушать и выполнять приказы. Вот и я так же. — Хочешь быть хорошим солдатом? — усмехнулась Фрида. — Шах. — Это моя работа, и я хочу ее делать хорошо. Личное не в счет, — отозвался Салим. — На само деле, я не люблю воевать. — Ну, что же, похвально. В таком случае, шах и мат. Она не знала, сколько это продолжалось. Они играли партию за партией, и вокруг не было ничего, кроме шахматного поля, от вида которого уже рябило в глазах. Сказывалось отсутствие часов, поэтому казалось, что время в этом подвале измеряется жизнеспособностью единственной лампочки, свисающей с потолка, которая уже начало угрожающе потрескивать и время от времени моргать. Стоит ей погаснуть, как бункер погрузится в беспросветную темень, и ни останется ничего, кроме мыслей, хищными птицами стрекочущими в голове. Быть зависимым от лампочки было нелепо и страшно. Однако это не сказывалось на ритме их игры. С самыми безразличными лицами они вертели деревянными солдатами, сражаясь только ради того, чтобы потом снова начать бессмысленный бой. Вдруг раздался дикий скрежет массивных замков, удерживающих пленников взаперти. Впрочем, никто из них даже головы не поднял. На мгновение Фрида решила, что ее час пробил, но разум ее оставался холоден, и дурное предчувствие было флегматично проигнорировано. Через несколько минут дверь отворилась, и на пороге в сопровождении бдительной охраны показался Рутс. В этот момент настроение Салима резко переменилось, и он немедленно поднялся с места и отошел немного в сторону, став таким же нейтральным и собранным, как обычно. Он почтительно кивнул президенту и покинул комнату. Охрана, убедившись в спокойствии обстановки, следуя молчаливому приказу, последовала за ним, оставляя дверь открытой. Фрида по-прежнему не реагировала на пришедших, отстраненно глядя на доску. Проследив за ее взглядом, Элвин мягко улыбнулся и присел на освободившееся место. — Я рад, что даже здесь вы нашли себе занятие по душе. Что я вижу? В этой партии у Салима есть все шансы на успех. Но вы же не дадите ему спуску, не так ли? — Шансы на успех всегда останутся у каждого, кто не остановится и продолжит вести борьбу, — ответила Фрида. Похоже, ее слова пришлись президенту по душе. — Безусловно. Главное не забывать, ради чего эта борьба ведется. — Вы проверяете его на преданность, заперев со мной, — заключила Фрида, имея в виду своего стража. — Салим все делает правильно, — легко отозвался Рутс, зажав фигуру королевы между пальцами и лениво ее покручивая. — Я прекрасно знаю, что, несмотря на все предпринятые меры защиты, вы, моя любезная, уже давно могли бежать. В конце концов, ваш славный дедушка тщательно занимался вашим воспитанием. Но вы же здесь, и никуда не денетесь, пока мне не будет угодно это изменить. Так что вы здесь еще задержитесь. К слову, скажите, все ли вас устраивает? — Лампочка вот-вот перегорит, — с плохо скрытой насмешкой проговорила Райот. — Исправим, — понятливо кивнул президент и с любопытством заглянул в ее глаза. — Однако давайте вернемся немного назад. Как вы думаете, ради чего сражается солдат Бенали? — За то, что вы ему прикажете, полагаю. — Не могу до конца с вами согласиться, но допустим, что это так, — задумчиво протянул Рутс. — В таком случае, по-вашему, за что сражаюсь я? Фрида ответила не сразу. На языке вертелся самый очевидный и привычный вывод: «ты борешься против нас», но она не спешила его озвучивать. Она думала о том, что он отпустил ее солдат живыми, что было риском, несмотря на высокую цену, предложенную в обмен. Этот разговор был ей неприятен. Ей не хотелось знать, что стоит за мотивами этого человека, потому что она ожидала ложь и проповедничество. Будь ее воля, она бы даже рта не открыла. Но именно сейчас ей показалось, что нужно говорить. Почему-то теперь это обретало пока не ясный ей самой смысл. — За власть, — коротко сказала она наконец. Президент покачал головой. — Неверно. Я борюсь за вас. Не в прямом смысле, конечно. Я имею в виду каждого жителя Стенделона, и не важно, по какую сторону баррикад он оказался. Дорогая Фрида, на самом деле, забывая о формальностях, у власти я уже очень давно, и могу сказать, что имею основания утверждать о правильности моих поступков. Но можете ли вы судить о них? Имеете ли такое право? — К чему вы клоните? — нахмурилась Фрида, скрестив руки на груди. — Ваши взгляды однобоки и некомпетентны, — просто сказал Рутс. — За годы моего правления эта страна стала мне обязана, но что вы можете об этом знать? Насколько мне известно, вы давно не были в столице. Здесь многое поменялось. Думаю, вам было бы полезно взглянуть на свой родной город шестнадцать лет спустя. Это высказывание не на шутку удивило Фриду. Но ей не дали времени на раздумья. «Поднимайтесь», — приказал ей президент, и в комнате тут же появились охранники в полной готовности провести их к выходу. Она не удивилась, не обнаружив среди них Салима. Поднимаясь по лестнице, она вдруг осознала, как сильно измотана, но скрытое ото всех волнение, охватившее ее от предстоящей поездки, отвлекало ее от мысли об усталости. Оказавшись наверху, она успела оглядеться. Смеркалось, и все же ей понадобились считаные секунды, чтобы определить, где они находятся. У входа в бункер их уже ждала не тюремная повозка, а обычный экипаж. Он не отличался роскошью, выглядел довольно сдержанно, видимо, чтобы не привлекать внимание. Без всяких оков ее посадили назад плечом плечу к Рутсу. Кроме них, был лишь извозчик, устроившийся впереди. Когда экипаж тронулся, и охрана осталась позади, Фрида подумала, что ее больше не считают угрозой. Однако, вспомнив о недавних словах президента, отмела это предположение и приготовилась смотреть. Она ощутила себя защищенной, понимая, в каком направлении они направляются. Но длилось это совсем недолго. Стоило им свернуть на первом повороте, Фрида стала стремительно меняться в лице. Это, конечно, не укрылось от президента Рутса. Он, похоже, находил в ее новом состоянии нечто смешное, и глаза его блестели торжественной насмешкой. — Как ощущения, командующая Райот? — Как во сне, — потрясенно прошептала Фрида, не в силах отвести взгляд от окна. — Как во сне. Это было как во сне. Она во все глаза глядела на знакомые с детства места и не узнавала их. Ей казалось, она смотрит на мир вокруг сквозь кривое зеркало: очертания были узнаваемы, но детали спутались и в корне перевернули все, что тут раньше было. Они двигались вперед, и, поворачивая, каждый раз Фрида была уверена в том, где они окажутся, но за углом, словно проклятье, снова и снова расстилалась непонятная ей улица. От нахлынувшего на нее бессилия Фрида чувствовала, словно она медленно растворяется на фоне собственного отчаяния. Происходящее вызывало у нее панику, и ей приходилось впиваться ногтями в кожу ладоней, чтобы не закричать от ужаса. Родной для нее город превратился в самый запутанный лабиринт. И на минуту ей показалось, что именно ему, а не бункеру, суждено стать ее настоящей тюрьмой. Через некоторое время страх стал постепенно отступать, и Фрида попыталась разглядеть в городе то, что его так сильно изменило. На широких улочках по-прежнему выстраивался стройный ряд невысоких домиков из красного, темно-серого или зеленого кирпича, неярко горели фонари. Вокруг было чисто, но непривычно тихо, и там, где раньше земля содрогалась от звуков музыки по ночам, теперь скромно теснился какой-то маленький магазинчик с тусклой вывеской. Люди, мерным потоком следующие с работы по домам, шли группками, будто прогуливаясь, уставшие, но дружелюбные. Одеты они были довольно просто, но аккуратно, без каких-либо броских деталей. Через приоткрытое окошко Фрида пыталась разобрать, о чем они говорят, но до нее доносился будто бы чужой язык. На одной из неблагополучных площадей, где раньше теснились голодранцы и прыткие торговцы толкали контрабанду, теперь отдыхали рабочие, рассевшись на скамейках. А там, где раньше стояли роскошные усадьбы зажиточных горожан, теперь возвышались уродливые заводы, над которыми стоял смог, и откуда продолжали выходить люди. Экипаж остановился. — Это что? — упавшим голосом спросила Фрида, глядя на то, во что превратилась одна из самых красивых улиц столицы. — Моя гордость. То, чего удалось достичь за последние пару лет, — с готовностью, а также с некоторым благоговением отозвался Рутс. — Это источник нашей жизнедеятельности и ресурсов, наши рабочие места, наше будущее. Вы, живущие с мечами наголо, уповающие на континент, которым протянет вам руку с любыми чудесами, даже представить себе не можете, что все то, что вы получаете оттуда, можно создать самим. Что можно, не завися от их акульих интересов и капризов, превзойти их собственные создания, и пойти дальше, не оглядываясь ни на кого. Наш народ устал голодать и побираться, поэтому с радостью взялся за труд, который ему предложили. Наше спасение в самобытности. Теперь мы способны сами производить энергию, плавить металлы. Прислушайтесь к моим словам, дорогая, с таким однажды мы сами будем диктовать им условия! Фрида молчала. Как ни старалась, она не могла разглядеть того, что ей так трепетно описывал Элвин. Казалось, она смотрела сквозь эти бетонные крепости и видела перед собой живописные разноцветные коттеджи, которые раньше украшали это место. Она помнила, как по выходным люди семьями приходили гулять на эту улицу, чтобы полюбоваться на архитектуру. Ей самой приходилось не раз бывать в гостях у их хозяев, которые были добрыми друзьями ее семьи. Она играла с местной детворой на уютных задних двориках и ловила на себе любопытные взгляды из-за забора. Теперь ей было печально думать о том, куда подевались прежние хозяева этих земель. Кого-то голыми выгнали прочь прямо из собственной спальни, кто-то добровольно последовал вслед за Грейвеллом, когда начались волнения, а большинство, наверное, умерли. Из печальных мыслей ее вывел голос президента: — Фрида, я догадываюсь, о чем вы сейчас думаете, и поэтому привез вас сюда. Вы выросли в хорошей и обеспеченной семье. Вас растили принцессой, и вы не видели другой жизни, бедности и разбоя за забором вашего большого светлого дома. Нужно признать, в этом нет вашей вины. Вы слишком рано покинули столицу, чтобы это понять. Мало того, вы не видели того, что творилось в этом городе, когда начались первые боевые действия. Поверьте на слово, это был сущий кошмар. А теперь? Нам удалось победить инфляцию, и те, кто честно работают и зарабатывают себе на жизнь, способны накормить семьи. Мы даем им рабочие места. Мы выгнали грабителей из континента, и теперь наши граждане не толкаются за прилавками черного рынка, не выдерживая конкуренции, а открыто и законно занимаются торговлей того, что способны производить сами. И это еще далеко не все! — гордо произнес он, и Фрида внезапно поймала себя на мысли, что внимательно его слушает. Она еще раз посмотрела на людей за окном. Пожалуй, Рутс был в чем-то прав. Они выглядели измученными тяжелой работой, но в их лицах не было страдания или угнетения. Пожалуй, в том, как они держались, как были подняты их головы и расправлены плечи, читалось незнакомое ей упрямство, несвойственное прежним жителям столицы. В них жила уверенность в завтрашнем дне, и теперь Фриде стало ясно, почему она не понимала их разговоров и не узнавала лица. Гордость, присущая местным горожанам, не покинула их, зато напрочь изменила свое существо. И тогда Фриде, наконец, открылась истина. Она не узнавала это место, потому что теперь это совершенно новый мир. Столичные жители, привыкшие соревноваться в роскоши и состоянии, под угрозой, нависшей над ними беды сумели разом смыть с лиц яркие краски, сорвать с тел блестящие тряпки и бросить их себе под ноги, объединиться под флагом одинаковых серых одежек и дружно, не жалея сил, вкалывать на грязных заводах ради выживания. Фрида не узнавала столицу, потому что она больше не является таковой. Индустрия наступила на горло праздности, и теперь это место может по праву зваться Городом с большой буквы. Новая веха, навеянная войной. — Видите, Фрида, вы и сами не знаете, за что на самом деле боретесь, — жестко подытожил президент Рутс. — Спросите Салима. А пока поедемте дальше. У нас осталось еще одно место, которое стоило бы посетить. Возможно, раскрыв свои секреты, город стал ей поддаваться, позволяя узнавать дорогу. Впрочем, Фриде казалось, что даже если бы ей выкололи глаза, ноги сами смогли бы привести ее к этому месту. Острая боль пронзила ее сердце, когда за окном показались знакомые пейзажи обособленного пригорода, где по одиночке стояли массивные, грузные особняки, обнесенные густыми садами. В одном из таких она когда-то и жила, носила платья и растила волосы, чтобы понравиться соседскому мальчику. Сегодня вместо тех прекрасных домов вдоль дороги нависали грозные бетонные коробки с множеством маленьких окошек. А на том месте, где должен был раскинуться особняк ее семьи, обнесенное цепью, лежало тоскливое пепелище. — Кто это сделал? — не веря своим глазам, слабо пролепетала Фрида, чувствуя, как сердце, жалобно бухая, готово в любой момент навсегда остановиться от переполняющего ее горя. — Люди. — Но за что? — За то, что ты заставила их воевать. Когда ее вернули в бункер, Салима по-прежнему не было на своем посту. Фриду заперли одну, под прицелом новой негаснущей лампочки, от света которой ей некуда было деться, и она была готова забиться в угол, лишь бы хоть на миг оказаться в полной темноте. От яркости на фоне грязного цвета стен начинало тошнить, и Фрида, кусая губы, беспомощно лежала на кровати, закрыв лицо руками. Из головы не выходили последние слова Рутса, обращенные к ней, когда ее выводили из экипажа: — На самом деле, я всего лишь защищаю то, что мне по-настоящему дорого. Впрочем, как и вы. Теперь, после того, что она увидела и услышала, ее разум разрывали беспощадное, клокочущее смятение и боль. Невозможно было поверить и принять то, что все это время они сражались в беспросветной мгле, топчась на одном месте, без цели и смысла, словно глупые, безвольные куклы. Сегодня президенту Рутсу удалось наглядно продемонстрировать свою веру, на которую он молится. Что могла бы показать ему Фрида или Грейвелл? Возможно ли, что столько лет льющейся отовсюду крови и трагических смертей обрушились на Стенделон из-за личных чувств, только лишь затем, чтобы отомстить за ее родителей, убитых шестнадцать лет назад?